В. Ермаков - Грани теней. Повесть

Григорий достал две расписные фарфоровые кружки из шкафа.

– Одна из Парижа, другая из Монако. Из какой будешь?

– Давай Париж. После некоторого недавно услышанного описания я заочно полюбил этот город.

– Заочно! – расхохотался Лебедев. – Его не заочно любить надо. Там надо побывать, и в душе надолго поселится тоска по нему. Париж, а не Стамбул – город контрастов. Вот где раскрываешься полностью. И любовь к круассанам оттуда. Вот ведь как устроена человеческая память. Достаточно взять кружку из Монако, например, и я уже вижу гвардейцев в белых мундирах перед дворцом, старинные орудия у его стен и великолепный вид на море с дворцовой площади. А вот каким образом человек видит свою прошлую жизнь и видит иногда в мельчайших подробностях? Вот где загадка. Не так все просто в нашем измерении.

Григорий разлил кипяток по кружкам, бросил по пакетику чая.

– И ты кого угодно можешь «прогулять» в прошлую жизнь или даже в этой жизни вернуть пациента на несколько лет назад?

– Во-первых, не кого угодно, а только очень желающего. Во-вторых, не каждого. Есть такие, которые ждут, что из этого получится. Они все в ожидании, в напряжении, экспериментаторы своего рода. С такими ничего не получается.

– Да, любопытное занятие, – Александр задумчиво мешал сахар ложечкой в своей кружке, – не создавая и не способствуя созданию никаких материальных ценностей.

– Обычное заблуждение обывателя, – живо парировал Лебедев, – это вам так кажется. Фактически я ищу в прошлых жизнях и в истоках настоящей проблемы, которые мешают жить человеку в настоящем. Страх беременной школьницы, всяческие ухищрения в сокрытии своего живота напрямую ведут к различным страхам ее ребенка и к неосознанному его желанию постоянно быть в тени, не на виду, в настоящем. И эти страхи могут быть причиной заболеваний. Так называемая психосоматика.

– Это, конечно, интересно, но ты, похоже, опять сел на своего любимого конька. Давай лучше один сюжет посмотрим, коротенький, и ты, как специалист, дашь свое заключение, неофициальное, – Александр протянул флешку Лебедеву, – съемка тоже неофициальная, звука нет. Снимали через стекло, но это не важно. Необходимо определить, кто из двоих людей, участвующих в разговоре, говорит неправду. Тебе же это пара пустяков, а нам для подстраховки.

– Что ж, давай посмотрим твое кино. – Лебедев запустил ролик.

Он внимательно, без слов, отсмотрел сюжет, откинулся на спинку своего роскошного кожаного кресла и забарабанил пальцами по столу.

– Ты, может, не знал, но я еще и специалист по артикуляции и даже понял, о чем идет речь. А содержание речи говорит о том, что встречаются два брата и один из них чиновник. Тот, который поменьше и в пижаме. Вот он говорит живо, и все его поведение и мимика лица говорят о том, что то, о чем он говорит, его очень беспокоит. Говорит правдиво, и в то же время он ищет понимания и поддержки у второго, полноватого, высокого. Он весь в неподдельном ожидании. Все его поведение, его эти обнимания очень и очень правдивы. А вот второй, наоборот, ведет себя очень скованно, настороженно и – самое главное – недоверчиво. Слова словно выдавливает из себя, и лицо при этом выглядит так, будто он пересиливает себя. И вот объятие, которое там было, хорошо показывает, что он тяготится своего брата. Он только руки развел в стороны и так не обнял его. А лицо – это просто трагедия по Шекспиру. Да вообще, это и не специалисту хорошо видно.

– Так, так, – покачал головой Александр, – но в кино хороший артист, в роли тоже говорит весьма убедительно. Иногда его игра за душу берет.

– А что, этот щупленький хороший артист?

– Вот это бы и хотелось узнать, – многозначительно произнес Александр.

– Давай еще разок промотаем сюжет, – предложил Лебедев, – я теперь сосредоточусь только на нем.

– Давай, – встрепенулся Александр.

Лебедев повторно запустил ролик и буквально впился в монитор. Через некоторое время он опять откинулся на спинку кресла и смущенно произнес:

– Либо я ничего не понимаю, но сдается мне, что это действительно очень хороший актер, и, похоже, он косит под нашего мэра. Но мэра я знал лично. Теперь я могу понять смущение второго. Слушай, что за показ ты мне устроил? – вдруг настороженно спросил Григорий. – Ты хочешь, чтобы я помог тебе в расследовании убийства мэра. Не на того напал. Его грохнули солидные люди, наверняка за этот клочок земли, про который он тут говорит. Я у них на пути мешаться не собираюсь. А это что за постановка? – вопросительно вперился в Александра Лебедев. – Что за концерт? Говорит он вполне убедительно, и если бы я не знал нашего мэра, то мог вполне констатировать, что это самый настоящий мэр.

Он достал сигарету, закурил.

– Что ты молчишь? Говори. Что за кино?

– Этого я пока тебе сказать не могу. Это выходит за рамки следствия, и, чтобы немного успокоить тебя, я прихватил еще и успокоительное, на всякий случай. – Александр достал из сумки коньяк. – Пойдет?

– Пойдет, еще как пойдет.

– И я прошу тебя, Гриш, никому про это кино не рассказывай. Мало того, я бы хотел, чтобы ты помог мне в другом деле, больше связанном с твоей профессиональной деятельностью.

Николай Васильевич Невзоров сидел в своем рабочем кабинете и в десятый раз просматривал сюжет с братьями Сокольниковыми. Он, затаив дыхание, вслушивался в каждое слово, произнесенное Палиным, пристально вглядываясь в мимику его лица. И с каждым разом у него крепло убеждение в том, что говорит именно мэр. Разумеется, голоса были разные, тембр голоса был другой, но интонации и манера речи были, несомненно, мэра Сокольникова.

– Надо бы найти запись речи настоящего Сокольникова, видеозапись выступлений мэра на каком-нибудь мероприятии и еще раз сравнить, – проговорил Невзоров, – это во-первых. Во-вторых, надо еще раз побеседовать с его женой на предмет его пристрастий. И на предмет возможной встречи ее мужа с мэром по каким-либо вопросам. А в-третьих, – он возбужденно барабанил пальцами по столу, – надо позвонить Мишелю и пригласить его сюда для участия в последующих экспериментах. Тут надо коллективное осмысление этого явления, и, наконец, попытаться осуществить свою давнюю, еще детскую мечту – побеседовать с самим Наполеоном.

Пожалуй, именно эта его детская мечта и привела его в психиатрию, потому что выдающиеся личности прошлого «появлялись» чаще в психбольницах. И уже в институте у Невзорова возникла мысль о том, что души великих людей после их смерти неприкаянно бродят в просторах земных из-за того, что они что-то не доделали, что-то не успели, и поэтому не могут покинуть этот мир, не выполнив до конца возложенную на них миссию. Поэтому они выискивали людей, у которых была наиболее слабой связь души с телом, чтобы, потеснив имеющуюся там душу, завладеть телом и выполнить свою роль до конца. Понимая абсурдность этой идеи в современном обществе, Невзоров никому не раскрывал своей тайны. Он очень глубоко изучал свою науку, писал статьи в научные журналы, участвовал в симпозиумах психиатров и приобрел некоторую известность в их кругах. Он очень внимательно относился к своим пациентам, лично и подолгу беседовал с каждым. Но ни в одном из них он пока не обнаружил признаков двойственного поведения. И вот когда случай свел его с мэром, а затем с пациентом, который начал называть себя мэром, он сразу серьезно обратил на это внимание. Он был готов к этому давно. Невзоров перевел Палина в отдельную палату, вызвав удивление у больничного персонала. Он приказал уделять этому пациенту более пристальное внимание. Ни в коем случае не называть его настоящим именем, а тем более больным.