Лариса Харахинова - Одегон – 03,14

Наверное, этим объяснялась Дашкина поразительная способность попадать в самые невероятные истории, не всегда приятные, порой мистические, иной раз романтические, или вовсе трагикомические. А может, это объяснялось Дашкиным неистребимым любопытством и верой в то, что вон там, за поворотом, там, за горизонтом, – там, там-тарам – страна ОЗ. Самая настоящая, не просто «ноль-три», проезжающая мимо с громкой сиреной, а именно буквально прочитываемая как «ОЗ». В которую она верила сначала всем своим наивным детским сердцем, затем остатками недовыдавленного детского сознания, а потом уже просто по инерции. И готова была бежать за ней, и не корысти ради, а просто, чтобы хоть одним глазком подивиться на чудо-чудное, диво-дивное, – оно же вон там, за тем поворотом.

Попытки попасть за горизонт предпринимались ею часто и безуспешно, в лучшем случае она оказывалась по ту сторону сопки и на том все заканчивалось. Мир цепко держал её в своих объятиях внутри заданного горизонта до поры до времени.

А горизонт событий был предопределен воспитанием и образованием, полученным в семье и школе.

В школе Дашка училась отлично и после закончила мехмат одного из ведущих вузов страны. А поступила туда, поскольку не знала точно, чего ей хочется по жизни. Стать хирургом, как старший брат, она не рискнула, наслушавшись его красочных ужастиков и анекдотов про морг, где студенты проходят практику по анатомии.

Стать же педагогом, как родители, она не хотела, видя, какую нагрузку, а также голос и нервы, должен иметь простой учитель в школе, чтобы без подсобного хозяйства и сторонних доходов растить детей.

Мама Дашки, преподаватель математики, в одно время, когда отец боролся с шаманской болезнью, уйдя на годы в тайгу, каждый день вела полторы нагрузки в дневной школе плюс полную нагрузку в вечерней, и два шахматных кружка. Родные дети видели её только по воскресеньям и по утрам, когда она, нажарив утренних оладушек, поднимала их в школу, а вечером, когда она возвращалась к полуночи после вечерней школы, – дети, тоже загруженные по уши разными кружками и секциями, уже спали. Не зря в народе говорилось, что дети учителей – фактически беспризорные дети. Тут, в забытом смысле, то есть незлым, тихим словом, надо помянуть бдительное око государства, не дававшее детям оставаться без надзора.

«Не иди в пед, лучше в мед», – говорила ей мама все детство. В итоге было решено поступать в ТИАСУР – Томский институт АСУ и радиоэлектроники, поэтому она подала документы на физфак Новосибирского университета, так как экзамены там были на месяц раньше, чем везде, и, таким образом, стала студенткой мехмата.

Выбор был предопределен ещё и тем фактом, что когда-то мама должна была ехать в аспирантуру в Академгородок, как краса и гордость физмата своего курса, но выбрала папу, который был распределен в тайгу Хабаровского края как зам начальника охотоведни края. Мама любила папу, и это решило её судьбу.

А ещё большее влияние на Дашкин выбор оказал папа, который в юности мечтал поступить на мехмат МГУ, будучи математической звездой района. Но, поскольку он был сыном врага народа, то не мог и мечтать о поездке в Москву. Не потому, что въезд детей репрессированных туда был ограничен, а потому, что его мама могла дать ему только 200 рублей своей зарплаты орденоносного учителя, но вдовы пока ещё не реабилитированного врага народа, бывшего директора школы, но, увы, сына шамана.

Стоя на Иркутском вокзале, будущий Дашкин папа узнал, что билет на поезд до Москвы стоит 700 рублей, и это решило его судьбу. Походив по Иркутску, выбирая вуз, он увидел, что на охотоведню самый большой конкурс, просто на порядок выше, чем в другие вузы, поскольку на весь СССР был единственным заведением, обучающим этой редкой специальности, имеющей прямое отношение к соболям и прочей пушистой валюте. И на спор поступил туда…

И закончил через пять лет. Много чего он делал на спор, и всегда не в свою пользу, хоть и выигрывал любое пари. Так и попал он в тайгу Хабаровского края, где его, честного комсомольца и витающего за облаками романтика, много раз пытались убрать обладатели теневых каналов сбыта пушнины. Но каждый раз, благодаря каким-то мистическим обстоятельствам, он выходил живым из любой ситуации, о чем впоследствии рассказывал детям долгими зимними вечерами. В итоге, после открытого разговора с одним из местных воротил этого бизнеса, не желавшим или уже отчаявшимся, как шутил папа, замарать невинной кровью руки, он уехал домой и закончил заочно пединститут, получив специальность географа к уже имеющейся – биолог-охотовед.

Школьникам, у которых он вел свой предмет, повезло, он водил их в тайгу с ночевкой, а когда подросли свои дети, то и собственных детей. Воспитанный в духе «если завтра война», он научил их стрелять из всех видов доступного оружия, бесшумно передвигаться не только по лесу, ориентироваться на местности по карте и без, совершать долгие переходы по тайге, без перекуса и костра, что для современных граждан покажется издевательством над гуманистическими ценностями. Да, для современного горожанина лес – разновидность шашлычной, и основная масса едет туда лишь для поднятия аппетита.

Дашка с малолетства знала, но, слава богу, только в теории, как надо выживать в тайге. Почему не надо питаться там ягодами и грибами, если вдруг заблудился летом, а есть березовую кашу, то есть коричневую массу на обратной стороне бересты, и как не замерзнуть в 40-градусный мороз, если придется ночевать на снегу, и прочие знания, которыми не дай бог пришлось бы воспользоваться в случае невесть чего.

Однажды, в семилетнем возрасте, Дашка, как «будущий партизан», оказалась в лесу вдвоем со старшим 8-летним братом и одним ружьем на двоих. Двустволка была заряжена красным патроном, в который папа накануне вбил самый большой круглый шарик, диаметром с сам патрон. Утром они втроем вышли в лес, как обычно, а через несколько километров отец оставил их вдвоем посреди необъятного зеленого массива, сказав: «Собирайте голубику тут, а я вечером заберу вас на обратном пути».

– А если звери? – спросила Дашка тревожно.

– Зверь вас не тронет. Самый страшный зверь в лесу – человек с ружьем. Но если увидите медвежат – не вздумайте играть с ними, как бы они не ластились. Бегите от них подальше.

– Почему?

– Потому что это значит, что где-то рядом медведица. Если вы попадете на тропу между ней и её детенышами – вас никто не сможет спасти, даже я, – объяснил папа. – На, держите ружье и ничего не бойтесь.

После такого оптимистичного напутствия Дашка весь день бродила среди деревьев, не столько собирая ягоды, которой было навалом, сколько со страхом вглядываясь во все следы, среди которых были и медвежьи, и в огромные чернеющие пни, казавшиеся издалека большой медведицей. Не тем созвездием, которое Дашка с малолетства привыкла выискивать в ночном небе, а более приземленной злой зверюгой, чучело которой она видела в Усть-Ордынском краеведческом музее. Та медведица смотрела на посетителей музея маленькими злыми глазками и однажды, то ли показалось, то ли на самом деле, – качнулась в сторону Дашки, смотревшей на неё с жалостью и ужасом. Потом она часто приходила к ней во сне со своими медвежатами – тоже чучелами из музея, и знакомая с детства картина Шишкина «Утро в сосновом бору» с тех пор уже не казалась мирной и доброй.