Святослав Элис - Двери 520

Может быть, на моём заводном механизме действительно была такая клавиша и потому школьные годы я помню словно мутную, свалявшуюся последовательность пробуждений, слов, завтраков, перемен и домашних заданий. Больше почти ничего. Одно смутное и вялое ощущение-воспоминание для одиннадцати лет жизни.

Я могу вспомнить такими же мутными кляксами годы университета. Моё сознание помнит ритм, всё ещё чуть ощутимо пульсирующий на задворках памяти. Двенадцать минут на то, чтобы дойти до метро, двадцать пять минут на поезде, пятнадцать минут пешком от станции до здания. Потом – лекции, семинары и иногда сессии, а затем – ещё круг и ещё круг. После – красный диплом, и почти сразу же – новый ритм из череды рабочих дней и выходных.

Но вот чего я действительно не помню, так это того, просыпалась ли я хоть раз за всё это время, смотрела ли вот так на дождливые капли? Может быть, и да, вот только воспоминания об этом следует искать где-то ещё, вдали от наследия, оставленного мне пружиной.

Наверное, это вообще неважно сейчас. Была ли я самым послушным муравьём в выстроенной системе общества или нет, это осталось где-то вдалеке, потому что происходило с другим человеком, совсем не с тем существом, которым я являюсь сейчас. Это просто иллюзия, которую зачем-то бережно хранит моё сознание. По большому счёту, иллюзией является вообще всё. Даже понятие иллюзорности.

Я чувствую реальность только одного чувства – мне страшно. И поэтому для моего внутреннего «Я», этого тонкого напряжения, подвешенного во внутренней пустоте, совсем не важно прошлое и даже будущее. Оно просто сжалось в маленький, склизкий комочек. Грязное сгущение самости.

Я смотрю на дождь и ощущаю пронизывающую меня незащищённость. Сердце бьётся не быстрее обычного, но я чувствую, что удары отдаются пульсацией на сгибах рук и в правом виске. Я помню, что в последний раз дождь вызывал у меня страх ещё когда я была ребёнком, маленькой девочкой, которая не хотела по утрам вставать в детский сад. Не знаю, сколько мне было лет тогда, но сознание сохранило глубоко отпечатавшийся образ. Та маленькая девочка заматывалась в простыни и занавески, чтобы представить, что её обнимает воображаемая женщина-защитница, всесильная и способная всегда рассудить, кто прав, а кто нет, и исправить любую несправедливость. Можно было просто прижать лицо к ткани и чувствовать себя защищённой от всего, даже от страха дождя. Закрыть глаза и просто ощущать себя в безопасности. Сейчас так вряд ли получится, да и занавесок на моих окнах нет.

Вдох и выдох. Хватит воспоминаний. Я просто сижу в кресле, одетая в помятую серую футболку и нелепые, но удобные спортивные штаны, серые в клеточку. Я пытаюсь взять контроль над своим сознанием, но это не так-то просто. Мне снова, как тогда, кажется, что из полумрака дождя протянутся бесконечно длинные холодные руки. Они схватят меня за ступни, парализуют тело своим прикосновением и утащат за собой в какое-то далёкое место, в котором будет только темнота и холод.

Нужно сбросить с себя всё! Хватит, мне надоело. Заводных лет словно бы и не было. Сейчас я – та же девочка, которая боялась остаться одна в квартире. Сегодня – это просто следующий день той жизни. Просто моё тело неожиданно выросло, пока я крепко спала, убаюканная постукиванием раскручивающейся пружины.

Может быть, это даже хорошо, что мне страшно. Страх обострил чувства, заморозил убегающее время, позволил ясно и незамутнённо видеть. Но я всё-таки не хочу, чтобы мне всё время было неуютно. Может быть, в этом моя проблема, в том, что я стремлюсь к внутреннему комфорту и зажимаюсь в его тесных рамках?

Всё началось в мае. Я стала замечать, что с дверью моей квартиры что-то не в порядке. Может быть, она проржавела, не знаю. Металлическая громада, обитая синтетической кожей, стала нещадно заедать. Чтобы выбраться из дома на работу, мне приходилось несколько раз изо всех сил толкать дверь бедром. Лишь после двух-трёх ударов ручку удавалось провернуть и дверь с натугой открывалась.

Я раздражённо выскакивала, захлопывала дверь за собой и прокручивала замок на два оборота. Брелки на ключах жалобно позвякивали. Пластиковая кошка удачи с вытянутой лапкой ударялась головой о маленький китайский колокольчик с непонятными иероглифами. Я не выпускала связку из кулака, – ей предстоит ещё немного поработать с двумя последующими дверями, прежде чем я закину её в карман сумки.

Лифт – недостаточно быстрый способ передвижения для моего распорядка дня. Под быструю электронную музыку в наушниках я привычно сбегала по лестнице вниз. Ровно двенадцать минут быстрого шага, и вот я уже спускаюсь по эскалатору на станцию метро. Музыка в наушниках заглушает одинокий гул ламп, разрозненную речь сонных людей и гул поездов. Я ощущаю только вибрации составов, отдающиеся во внутренних органах своими инфразвуковыми ударами.

Ровно 27 минут с пересадкой через кольцо, и вот я уже на «Выставочной», ещё 4 минуты быстрого шага мимо продолжающейся стройки Эволюции. Теперь проходим через гигантскую крутящуюся дверь, плавно и бесстрастно отмеряющую входящих и выходящих. Вперёд, к турникетам. Прикладываю свою карту-пропуск к жёлтому кругу и прохожу внутрь. Несколько томительных минут ожидания лифта вместе с кучкой похожих на меня девушек и мужчин, что-то бессмысленно ищущих в своих смартфонах. Наконец большой быстрый лифт, чуть вжимая меня в пол, беззвучно летит на 44 этаж. Такая вот ежедневная космонавтика.

Откуда-то из основания моего позвоночника доносится лёгкое постукивание, это щёлкает завод пружины. Его никто не слышит. По мутноватым стеклянным стенам, возможно, бьют капли дождя. Но им сюда не пробраться. Свет люминесцентных ламп отпугнёт холодные руки. Пластиковые жалюзи спрячут от мутной утренней темноты.

Если посмотреть со стороны, то в мае всё в моей жизни было прекрасно. Пять лет работы были оценены по заслугам, меня повысили, зарплата выросла почти вдвое. Теперь я получала за один месяц, наверное, столько же, сколько среднестатистический работник где-нибудь в провинции имеет за полгода. Я стала чаще покупать в «Азбуке Вкуса» свой любимый сок из красных мандаринов прямого отжима, ещё я без угрызений совести брала с прилавка дорогой швейцарский кофе с карамельным привкусом. Он нравился мне за то, что бил по голове, словно молоток, моментально растворяя сонливость и изгоняя из сознания смутные ночные образы.

На новой должности я беспрерывно рассылала пресс-релизы, звонила прикормленным журналистам из профильных изданий и, самое главное, следила за работой региональных пиарщиков, по результатам которой я составляла бесконечные отчёты, наполненные таблицами, цифрами и аббревиатурами, полного значения некоторых из которых не знала даже я сама. Достаточно ответственная должность, чтобы неплохо зарабатывать и не считать себя изгоем общества, но недостаточно продвинутая, чтобы позволить себе слишком много свободы. Меня это устраивало.