Нина Эптон - Любовь и французы

Даже в этих кругах партнеры иногда менялись, как рассказывает мадам Рене де Фонтарс-Мак-Кормик в своих восхитительных воспоминаниях: «Отец, едва вернувшись домой, позвонил Бертрану де Саблону, чтобы сообщить ему, что больше не любит Шарлотту. “О какой Шарлотте он говорит?” — удивлялась я. Его друг разразился такими воплями отчаяния, что папа был вынужден отвести трубку от уха. “Дружище, я тебя прошу, успокойся. Что я теперь должен делать, по-твоему? Я больше не люблю ее. Я знаю, что она очаровательная девушка; ты помнишь, было время, когда я считал ее самым восхитительным из всех, какие только знал, образчиком женской породы. Разумеется, я был безумно влюблен, но трудно делиться женщиной каким-либо образом, и потом, она на самом деле дорого обходится. Конечно, вот так остаться с ней на руках — не очень-то приятно, но, между нами говоря, неужели мы, зная в Париже всех и каждого, не подыщем желающего занять мое место и помочь тебе ее содержать? На самом деле, я привез с собой восхитительную маленькую англичанку, хористку, ее зовут Флосси, и она еще не избалована легкими деньгами”. Месье де Саблон на следующий вечер поспешил узнать все в подробностях. Он пожаловался мне с горечью в голосе: “Ваш дражайший папочка подложил мне самую грязную свинью”,— на то, чтобы расспрашивать его о деталях, у меня не хватило духу». {255} 255 Renee de Fontarce-McCormick: Little Coquette: the story of a French girlhood (Heinemann, 1945).— Примеч. авт.

Кстати, палитра любовной жизни обогатилась новым оттенком, когда появился телефон. В доме Рене де Фонтарс телефон стал «чем-то вроде исповедальни или консультационного бюро; мои родители, должно быть, пользовались репутацией оракулов или советчиков для несчастных влюбленных. Они, казалось, всегда беседовали с друзьями, которые не могли принять решение или угодили в какой-нибудь досадный переплет. Я видела свою мать кричащей только один раз — во время телефонного разговора». Будущая писательница была в приятельских отношениях с мадемуазель Мадо, телефонисткой, которую она никогда не видела, но от которой узнавала отцовские секреты: «Годами он был моим клиентом и по числу любовниц перещеголял почти всех остальных, да еще и надувал их всех, так что они не знали об этом».

Некоторые из мужей до того привыкли к нарушениям супружеской верности, что обращались как с любовницами даже с законными спутницами жизни. Один из друзей месье Леопольда Стерна снял холостяцкий pied-a-terre [292] временное пристанище (фр.) , где принимал свою жену как любовницу и ощущал «трепетное возбуждение адюльтера», угощая ее petits-fours [293] птифуры — маленькие пирожные или мелкое печенье (фр.) и портвейном. Он говорил Стерну, что наставлять самому себе рога было восхитительным ощущением. Распространение двойного сожительства достигло невиданных ранее пределов. Двусмысленные объявления печатались в периодических изданиях, таких как Frou-Frou, Paris Flirt, Paris Calant, Cupidon. Элегантное агентство на улице Флоранс занималось исключительно супружескими парами, желавшими обменяться партнерами.

К несчастью, большинство юношей начинали любовную жизнь с проститутками. Да и могло ли быть иначе в «нравственном» обществе, где будущим женам о сексуальной стороне жизни не говорили ни слова, и первый урок секса девушка получала в брачную ночь от мужа, который ожидал от нее такой же, как от платной куртизанки, раскованности? «В нашем обществе,— писал Камилл Моклер,— первое соприкосновение мужчины с любовью происходит при посредничестве проститутки и тогда, когда его чувства еще не достигли утонченности, так что он всю жизнь тащит за собой нечестивую страсть — идеал фальшивых иллюзий». {256} 256 Camille Mauclair: Essais sur I'amour.— Примеч. авт.

Вот как месье Моклер анализирует отношение мужчин к продажным девкам: «Ни любовь к страстной, но хорошо воспитанной любовнице, ни женитьба на женщине, к которой мужчина испытывает уважение, не могут заменить проститутку двуногой скотине в те извращенные моменты, когда она жаждет удовольствия опозорить себя, не уронив свой общественный престиж. Ничто не может заменить этого странного и сильного наслаждения быть способным говорить что угодно, делать что угодно, осквернять и пародировать, не испытывая никакого страха возмездия, угрызений совести или ответственности. Это совершенный мятеж против организованного общества, человеческого я и особенно — религии». Месье Моклеру слышится призыв дьявола в его темной страсти, опоэтизированной Бодлером. «Проститутка олицетворяет бессознательное, которое делает нас способными забывать о своем долге... забвение — вот сущность этого особого удовольствия. Любовь похожа на проституцию с точностью до наоборот, любовь — это дарение, тогда как проституция — торговля».

Проституция приняла такой размах, что правительство в 1903 году создало специальную комиссию, которая должна была рассмотреть вопросы о полиции нравов и возможности закрытия домов терпимости. Женщины принимали активное участие в этой кампании, которая дала результаты только в 1946 году.

Октав Юзанн в своих Parisiennes de се temps [294] «Парижанки нашего времени» описал многообразие продажных женщин столицы. Были среди них женщины, бродившие по столичным окраинам, gigolettes [295] жиголетты, продажные девки (фр.) , любовницы убийц с Ла Виллет, заманивавшие клиентов в западни, женщины недалекого ума, находившиеся во власти «сильного мужчины» или даже мальчишки (некоторым из их «покровителей» было всего шестнадцать—семнадцать лет). Самый сильный в округе «покровитель» требовал чего-то вроде jus primae noctisот каждой новой вышедшей на панель девушки. Uigo-lettes страстно любили танцы — их можно было встретить на всех bals-musettes [296] что-то вроде танцплощадок, где танцевали под аккордеон (фр.) — и зачитывались халтурными сентиментальными романами о любви.

В окрестностях Нотр - Дам-де-Лоретт (уже давшей свое имя lorettes предыдущего столетия) — на улицах Бреда, Шапталь и де ла Брюйер — обитали целые колонии общедоступных девиц, которые спали до полудня, выпивали присланную из ближайшего кафе бутылку абсента, слонялись в халатах, пили, играли в карты, пока в пять часов вечера не наступало время «идти на работу». Иногда они отправлялись за покупками со своими amants de coeur [297] близкие друзья (фр.) , часто принадлежавшими к тому же полу, с которыми их объединяло общее отвращение к мужчинам.

Все больше insoumises [298] непокорные (фр.) (то есть «свободных художниц», не зарегистрированных в полиции и не имевших «желтых билетов») можно было встретить на бульварах, в общественных танцзалах, в кафе, театрах, на концертах. Клиентами этих девушек становились чиновники, не вышедшие чином, лавочники, иностранцы, торговцы из провинции — почти все эти люди были отцами семейств. Утверждали, будто в начале столетия insoumises в столице было шестьдесят тысяч.