Нина Эптон - Любовь и французы

На фронтах первой мировой войны погибло свыше полутора миллионов мужчин. У тех, кто выжил, были расшатаны нервы. Они стремились уйти в мир иллюзий и грез, чтобы забыть ужасы войны. В самом деле, разве эти мужчины не имели права веселиться? Ведь они были победителями.

Стало модно курить опиум и гашиш. Американские союзники привезли в новый, nouveau riche [306] вновь разбогатевший (фр.) , космополитичный, становившийся все менее французским Париж джаз, негров и коктейли. Женщины стали более эмансипированными. На каждом the dansant [307] чаепитие с танцами, вечеринка (фр.) появлялись жиголо с прическами, лоснившимися от бриолина.

Любовь переживала кризис. (Дела ее обстояли далеко не лучшим образом уже с девятнадцатого столетия, однако всесторонние последствия растущей неудовлетворенности в сексуальных отношениях теперь ощущались сильнее, чем когда-либо прежде.) Возможных выходов из положения было два: либо преобразовать неофициальную мораль, либо реформировать институт брака (или отменить его совсем). Большинству людей был по душе второй путь, выглядевший (на бумаге) более приемлемым, с соответствующей ему лавиной утопических идей, авторами которых были врачи, социологи и романисты.

Среди многочисленных создателей книг, посвященных браку, или, скорее, направленных против него и «невыносимого состояния сексуальных отношений», как их оценивала мадам Жанна де Флу в Le Sexualisme [308] «Сексуализм» (возведение сексуального начала в принцип) (фр.) , были Виктор Маргеритт (его кампанию в защиту брака «расширенного типа», включающего двух женщин и одного мужчину и наоборот, поддержали Анри Батай {260} 260 Анри Батай (1872—1922). Французский драматург, в своих пьесах изображал инстинкты, владевшие людьми эпохи декаданса. , Анри Бернштейн, Абель Эрман и другие) и доктор Бине-Сангле, приводивший доводы в пользу племенной фермы людей, где с начала пубертатного периода до двадцати лет молодежи было бы позволено совокупляться дважды, а в более старшем возрасте — трижды в неделю. Должно быть, многих читателей встревожило приведенное доктором медицинское описание вырабатывающихся в половых органах токсинов. Не находя выхода, говорил доктор, они вызывают грусть, беспокойство, амнезию, недостаток силы воли и в конце концов — сумасшествие. Он приводил также данные статистики: из 1726 больных в Сальпетриере 1276 были холостыми; старые девы, утверждал он, умирают раньше, чем замужние женщины, и ни одна из них не доживает до ста лет.

Бывший депутат Люсьен де Фуайе высокопарно писал в Revue de morale sociale [309] «Обзор общественной морали» : «Брак должен стать республикой; из свода законов должно быть вычеркнуто слово “верность”. Затем он пускался в описания любовных состязаний и запутанной системы «частичных браков», то есть любовных пар, объединенных с несколькими партнерами для разных целей — занятий любовью, деторождения или родительства. «Брак,— заявлял он,— должен быть временным, и следует упразднить тиранию единичной любви». Месье Жорж Фуа выступал за «брачный кооператив» с центральным бюро, ответственным за обеспечение любовных связей и индивидуальных потребностей.

«Мы являемся свидетелями возвращения к полигамным инстинктам, спящим в глубинах нашего животного начала»,— писал Поль Бюро с возмущением. {261} 261 Paul Bureau: LIndiscipline des moeurs (Blond et Gay, 1924).— Примеч. авт. И, конечно, полигамию всерьез отстаивал Жорж Анкетиль в 11 Amant legitime [310] «Законный любовник» , тогда как во второй половине той же книги мадам Джейн де Маньи приводила красноречивые доводы в пользу многомужества.

Под влиянием только что появившегося психоанализа литературу наводнили описания сексуальности — нормальной и ненормальной. «Любовь в глубинной сути своей животна,— восклицал Реми де Гурмон {262} 262 Реми де Гурмон (1859—1915). Французский литератор, наиболее активно и успешно выступал как эссеист, сотрудничал в символистском журнале «Меркюр де Франс» и во многих других периодических изданиях. Сочетал в себе обостренную чувственность с рафинированным интеллектуализмом. ,— в этом заключается ее красота». Несчастливые браки объяснялись почти исключительно сексуальной дисгармонией и сексуальными недостатками.

Поборники свободной любви были искренне убеждены в том, что это — лучший способ сделать чувства чистыми. По мнению Виктора Маргеритта, свободная любовь в конце концов позволила бы изжить crimes passionnels [311] преступления на почве страсти (фр.) и ревность. «Свобода в любви есть первый шаг к ее очищению,— писал в Amour libre [312] «Свободная любовь» Шарль Альбер.— Женщины никогда не будут свободны, пока мужчины оказывают им почтение». Это слово («свобода») редко употребляли писавшие о женщинах и любви католические авторы, которые, как правило, были склонны превозносить женственность и презирать женщин. Октав Юзанн так прокомментировал это курьезное противоречие: «Франция, страна рыцарственная, учтивая, галантная, веселая и фривольная, состоящая из людей скорее любезных, чем добрых, еще не осознала, что в своем отношении к женщинам она проявляет трусость, слепой эгоизм или прискорбный недостаток совести». {263} 263 Paul Bureau: LIndiscipline des moeurs (Blond et Gay, 1924).— Примеч. авт.

Это утверждение он обосновывал тогдашним положением женщин: жалкие гроши, которые платили работницам, ставшее общим правилом пренебрежение брачными обетами, моральное одиночество парижанок, безупречно отлаженный механизм адюльтера, серость среднестатистического мужа и любовника и нестабильность любви.

Медленно, очень медленно до мужчин стало доходить, что они были склонны вести себя с женами подобно деспотам. «Слово «повиновение» по отношению к жене должно быть вычеркнуто из кодекса, поскольку оно исчезает из наших обычаев»,— писал Ж.-Ж. Рено в своих Lettres a Frartgoise mariee [313] «Письма к замужней француженке» (в 1942 году были наконец-то изменены законы, традиционно отстававшие от времени). «Женщина хочет стать компаньоном мужчины и приобрести значение в обществе сама по себе — она больше не желает, чтобы ее «содержали» — даже законно»,— заявлял Камилл Моклер.

Консервативные моралисты присоединялись к этому гневному протесту, хотя тон их заявлений был мягче. Они даже отваживались нападать на освященный веками институт приданого; месье Ане уже заметил, что «благодаря старому, как Вселенная, недоразумению, любовь стоит одной ногой в браке. Общество делает все что может, чтобы ее оттуда изгнать. Чтобы преуспеть в этом, оно изобрело приданое». Месье Лаведан, который, кстати, придерживался любопытной теории о влиянии автомобиля на падение рождаемости, заявлял, что из-за обычая брать за невестой приданое многим девушкам из среднего класса «математически невозможно выйти замуж. Неужели,— удивлялся он,— приданое действительно необходимо?» Его огорчал тот факт, что многие мужчины женятся в таком возрасте, когда они уже устали от жизни и стараются принудить своих юных жен к подчинению и кротости, которые они привыкли находить в женщинах другого типа. Короче,— делал он вывод,— жениться мы по-прежнему не умеем».