Нина Эптон - Любовь и французы

Однако в ходу были и другие течения. В то время, казалось, они были в меньшинстве, но у любви есть сбивающая с толку привычка прокладывать себе путь по подземным ходам, не поддающимся исследованию. Социальный обозреватель любовной жизни Франции с начала века и до конца двадцатых годов, опираясь на все свидетельства, которые предоставляли ему жизнь и книги, имел бы все основания думать, что любовь пребывает в депрессии и что три постоянных врага любви — всплеск чувственности, эмоциональная нестабильность и безответственность — вот-вот оттеснят ее за кулисы. К счастью, будущее показало, что его мнение совершенно ошибочно.

Для большинства авторов — последователей Фрейда, взывавших к подсознанию, важным было зарождение любви в туманном прошлом детства и пробуждение сексуального инстинкта, однако психолога Эммануэля Берла больше занимало воздействие любви, ее преобразующей и обновляющей силы на будущее личности. {268} 268 Emmanuel Berl: Recherches sur la nature de I'amour (Plon, 1923).— Примеч. авт. Он верил, что эмоциональная интуиция наделяет людей даром ясновидения. Влюбленные «угадывают» внутренний ритм жизни друг друга. В их руках магические жезлы, вибрация которых указывает им скрытые источники, быть может, никогда не пробивающиеся на свет сознательного разума и недоступные пониманию обыкновенных людей.

Поэты, писал месье Берл, всегда чувствовали, что предмет любви — вечность, созвучие двух жизней, которое упраздняет время. Можно возразить, что для среднего любовника эта мистическая концепция не подходит. Вспоминаются средневековые теории, утверждавшие, что любовь доступна лишь знати; такое современное представление об отношениях полов тоже предназначено для избранных, для аристократов сердца и души — но не ума. Разум вообще никакого участия в этом не принимает — скорее, мешает интуитивному знанию. Согласно теории месье Берла, в которой внутренняя вибрация и ритм играют почти столь же важную роль, как в восточном мистицизме, любовь никогда не бывает ни стабильной, ни статичной, но постоянно подвержена действию изменений жизненного ритма любящих людей. (Отсюда вездесущий микроб скрытого конфликта и необходимость «начинать все сначала», которую подчеркивали рассуждавшие о любви философы того времени.) «В любви вечность постоянно нисходит во время, а время отступает в вечность». В этой восходящей фазе любовь очень близка к божественному любовному экстазу, мистическому elan [319] порыв (фр.) , который с присущей автору тонкостью истолковала великая поэтесса Мари-Ноэль {269} 269 Мари-Ноэль (Мари Руже) (1883—1967). Французская поэтесса, черпавшая вдохновение в христианской религии. . Ее призыв, обращенный к любви в Третьей, заканчивается слиянием любви человеческой и божественной в единое чувство:

О вечной страсти вздор оставим для детей,

Пусть новая Манон ушедшую сменяет,

Любовь твоя — с тобой. Ее не убивает

Игрушечная смерть игрушечных страстей. {270} 270 Маriе-Nоel: Les Chansons et les heures (Chiberre, Paris, 1922).— Примеч. авт.

(Разве это не тот constant [320] постоянно действующий фактор (фр.) , неизменный источник любви, который мы подразумеваем, говоря: «Бог есть любовь»?) Источник любви, считает Мари-Ноэль,— в космическом танце: «В начале была радость Божества, Любовь, Танец, Ритм. И Ритм обладал такой мощью, что разрушил Хаос, бесформенное старалось обрести форму, и атомы тоже начали танцевать. Так Бог создал Землю и Небеса. Бог танцует...»

Но ритм меняется — в нем есть взлеты и падения. Окруженная и опьяненная страстями и плодами лета двадцатипятилетняя поэтесса из провинции кричала в отчаянии, еще не познав плотской любви:

Кусты цветущих роз, что с ветром говорят,

Мне ощипать бы, как зарезанных цыплят,

Горсть подну лепестков благоуханных роз

Взяв, на груди давить, дыша, как гончий пес.

Кататься по земле, чтоб отуманил взор

Мне высей голубых сияющий простор.

О, мне б... Она — мой взлет, мой ад и облака —

По ягоды идет без шейного платка. {271} 271 Там же. У меня было большое искушение процитировать также несколько стихов Элен Пикар, но эта книга писалась не для французских ученых, и, кроме того, я не верю, что стихи можно перевести адекватно. Вот почему я не привела здесь больше поэтических примеров.— Примеч. авт.

«Теперь я вижу,— писала она много позже, в 1952 году, месье Эшолье,— но как я боюсь ошибиться во мнении, будто... величайшая любовь на земле — это человеческая любовь. Я верю, что на этой земле есть несколько святых человеческой любви, на которых сам Господь взирает с великой нежностью — вся любовь восходит к Нему — и которым Он в конце концов возместит долги человека-банкрота». {272} 272 Raymond Escholier: La neige qui brule (Fayard, 1957). Это очаровательная биография Мари-Ноэль.— Примеч. авт.

Деликатное исследование этих метаний между любовью небесной и физической можно видеть в появившейся в 1937 году Dame еп rioir [321] «Дама в черном» Камилла Мерана, где описана история вдовы из провинции, которую сперва отпугивает, а затем привлекает физическая сторона любовных отношений и которая в конце концов, выдав замуж дочь, удаляется в монастырь. Этот писатель также обращает особое внимание на ощущение исчезновения времени между любящими людьми: «Бывают минуты, когда я удивляюсь, почему мы оба не умерли,— так сильно ощущение, будто нас больше не разделяют ни пространство, ни время». Скромно, но не менее трогательно героиня воскрешает в памяти супружескую любовь, столь глубокую, что ей лучше оставаться невысказанной: «Столько времен года, столько лун, столько напевов, и любовь мужчины поднимается внутри вас, как живительная влага земли из тысяч дней и ночей... об этом никогда не расскажешь, это рассказать невозможно». И финальный взлет в высшие сферы, который завершает симфонию: «Бог приводит нас назад к верности через разлуку; душа, лишенная помощи, освобождается, изолируется и испускает крик боли. Мир должен покинуть нас прежде, чем мы вновь расправим свои крылья и, широко простирая их с надеждой, возобновим прерванный перелет».

Но разве есть необходимость умирать для мира? Должна ли душа изолироваться подобным образом? «Всякая великая любовь тесно связана со смертью,— писал Гюстав Тибон, один из многих, кто полагал, что жизнь есть трагедия и что все великое, в том числе и искусство любви, берет свое начало в горе.— В тех, кто любит, разум уже мертв, они не принадлежат царству лжи и ненадежности. Их удел — небо с неподвижными звездами».

Как мы уже убедились, Мари-Ноэль не разделяла такого негативного взгляда на любовь. Не разделял его и молодой философ Жак Шевалье, которого на размышления о любви вдохновляли пики Балаиту в Пиренеях: «Любовь состоит прежде всего из желания и, следовательно, из памяти. Это желание вечно неудовлетворенное. Любовь предполагает надежду. Мысли о будущем необходимы для любви и более близки ей, нежели раздумья о прошлом. Святой Павел говорил: “Любовь верит во все и надеется на все”».