Нина Эптон - Любовь и французы

После второй мировой войны атмосфера в обществе ничуть не походила на царившую после окончания первой мировой веселую insouciance [326] беззаботность (фр.) . Горькие воспоминания о предательствах, немецкой оккупации и комплекс капитулянта — вот психологическая атмосфера того времени. Модель любви, которой придерживалось молодое поколение пятидесятых, не имеет ничего общего с тем легкомысленным шутовством, которому предавались их родители в двадцатые. Интерес к семейной жизни был сильнее, чем в какой-либо иной период истории Франции, и впервые исчез традиционный разрыв между любовью и браком.

Такое положение дел нашло более точное отражение в трудах философов, чем в современном искусстве и литературе,— к примеру, у Поля Аршамбо с его идеями о том, что брачный союз способствует взаимному обогащению партнеров, и об искусстве превращения я и ты в мы {283} 283 Paul Archambault: La Famille, euvre d.' amour (1950).— Примеч. авт. , и Жана Лакруа, который считает, что «сущность любви в том, чтобы заставить нас понять другого человека не для того, чтобы присвоить его или подчинить себе... Я отдаю себя, предлагая руку и сердце» {284} 284 Jean Lacroix: Force et faiblesse de la famille (1949).— Примеч. . Другими словами, новые философы, рассуждавшие о любви, больше интересовались судьбой и отношениями не отдельных партнеров, а пары как единого целого. Сфера деятельности расширилась.

Одна из самых интересных книг о любви, вышедших в послевоенные годы,— это Эссе о человеческой любви Жана Гит-тона. {285} 285 Jean Guitton: Essay on Human Love, пер. М. Чейнинг-Пирс (Rockliff Publishing Corporation, 1948). См. также книги Жозефа Вья-лату и Марселя Дуси.— Примеч. авт. Я предлагаю вам вступить в короткий воображаемый диалог с философом — опираясь на его собственные высказывания — в надежде, что это побудит многих читателей обратиться к названному философскому труду. По идеям Гиттона можно судить о том прогрессе, которого достигло человечество в науке любви, чью историю развития мы бегло здесь очертили, начиная с первых робких опытов средневековья.

Вопрос: Месье Гиттон, мы приближаемся к концу нашего странствия длиной в восемь веков, удивляясь при этом: неужели любовь становится менее пылкой? А ведь дело идет к тому, судя по некоторым признакам. Кое-кто из читателей может быть разочарован. Потеряет ли Франция свою славу страны галантных любовников и страстной любви?

Месье Гиттон: Эта мелкая обывательская идея не интересует меня вообще. Любовь — не страсть и не жар, а только спокойное наслаждение, основанное на служении,— слияние двух личностей воедино.

В.: Значит, вы — против страсти, подобно месье де Ружмону и аббату Гаргаму, который обрушился на нее в своей защищенной в Сорбонне диссертации?

М. Г.: Разумеется. Как вы видели, страстность была, возможно, одной из наиболее характерных черт любви на протяжении последних восьми столетий.

Эта одна из самых неистребимых христианских ересей — результат христианского влияния, не осмысленного в достаточной мере. Отделять любовь от супружества и семьи — значит рисковать получить в результате общество с супружеством без любви, с официальной религией без любви и с любовью, пребывающей вне границ нормального общества и официальной религии.

В.: Фактически так обстояли дела в восемнадцатом веке, пусть и у меньшинства населения. Значит, любовь по своей сути должна быть религиозной, если мы правильно поняли вашу мысль?

М. Г.: Сущность любви в том, чтобы дарить себя другому человеку, и этому невозможно найти объяснения. Но на самом деле влюбленных соединяет то, что у нас зовется Всевышним. Фактически третьим в их союзе должно быть нечто, присутствующее в них обоих и связывающее их друг с другом, невзирая на пространство и время; это может быть только тот, кто выше и меня, и пространства и кто сам способен любить. Вот почему любовь, если она общая, приобретает религиозные черты даже для неверующего. Сами мы не в силах ни порождать любовь, ни поддерживать ее существование. Любовь вечна, а мы смертны, она чиста, а мы нет. Все представляет опасность для любви. Вот почему общество, обычаи, время должны встать на ее защиту.

В.: Я полагаю, вы имеете в виду только институт брака?

М. Г.: Да, а также сложившуюся вокруг него систему обычаев. Любовь принимает на веру столько иллюзий, она сама так двусмысленна, так непостоянна, так близка к неврозу, так невосприимчива ко всем доводам разума, так легко поддается искажению и раздвоению, так далека от своего естественного предназначения, так быстро становится скотской, абсурдной и даже демонической, что общество должно вмешаться, чтобы защитить любовь от самой себя. Вот обоснование сексуальной морали и социального института брака и моногамии, а также обычаев, их окружающих. Этот набор запретов, мод, обычаев, законов, божеских и человеческих, вовсе не является препятствием для любви, а создает почву, на которой она дает ростки, делает это невероятное и вечное состояние доступным для большего числа людей, невзирая на их самообман и посредственность.

В.: Каков ваш взгляд на будущее любви, и есть ли у нее вообще будущее?

М. Г.: Разумеется, есть. Наше время — это совершенно новая фаза мировой истории. Существовавшие ранее цивилизации были заняты только сохранением рода, у социальной организации еще не нашлось свободного времени ни на то, чтобы выработать особое таинство для любви, ни на то, чтобы обучить этому таинству молодежь. Человеческая любовь еще не исчерпала своих возможностей. Сталкиваясь с неизвестными проблемами, она, в силу самой своей природы, обновляется всякий раз, когда находит ответ на вопрос, никогда не веря в возможность остановки или катастрофы. Чем дальше идет человечество, тем шире путь. Ибо человек должен становиться тем великодушнее, чем глубже он познает свою внутреннюю сущность. Коммунисты не ошибаются, напоминая нам, что внутренняя энергия, заключенная в любви, должна быть использована в интересах человеческой общности. (Месье Гиттон — католический философ.)

Не слишком ли эти возвышенные философские размышления далеки от реальной жизни? Что думает о любви более молодое поколение? Теперь, когда на дворе статистически мыслящее двадцатое столетие, мы можем прибегнуть к помощи uestionnaires*. Давайте посмотрим на результаты опроса, проведенного Французским институтом общественного мнения среди молодых людей различных профессий в возрасте от восемнадцати до тридцати лет. Французский ученый, комментируя полученный в результате опроса портрет молодого француза 1958 года, заметил: «Возьмите старую^карикатуру на буржуа, сбрейте ему бачки — и вот вам наш герой: маленький скупердяй, настороженный и осмотрительный». Это, конечно, преувеличение. Осмотрительный буржуа прежних времен никогда не обзавелся бы семьей, будучи таким молодым и имея в распоряжении столь незначительные средства, и уж конечно не стал бы жениться, сидя на студенческой скамье, подобно многим молодым современникам. Герой нашего времени все-таки более беспечен.