Питер Акройд - Венеция. Прекрасный город

В любом случае, как можно говорить об угасании и закате города, который до сих пор остается невредимым? В конце XVII века государственное устройство Венеции продолжало действовать. Еще в 1612 году английский посол назвал сенаторов «капризными взрослыми, мстительными, безответственными и расточительными»; но они оставались сплоченными. В действительности на исходе века Венеция пережила коммерческое возрождение. Ему способствовала торговля с Германией и константинопольскими турками. За последние тридцать лет XVII века доходы от налогов на морские перевозки выросли на семьдесят процентов. Стандарты жизни в городе ничуть не снизились. Возможно, Венеция и перестала быть международным рынком, но она стала важным региональным портом, обслуживающим территорию долины По. Чтобы увеличить поток судов по реке Адидже, был предложен широкий план общественных работ. Вдоль побережья лагуны проложили новые дороги. Были разработаны проекты юридической, образовательной и технологической реформ. Функции города изменились. Он приспособился и выжил. Он стал в полном смысле слова не столько западной, сколько региональной державой.

К XVIII веку город потерял иллюзии относительно своего имперского статуса. Ему принадлежали только Далмация и несколько ионийских островов. Но не обязательно об этом сожалеть. В XX веке об Англии было сказано, что она потеряла империю, но не обрела новой роли. Это не относится к Венеции. Город стал центром транзитной торговли товарами, предназначавшимися для Западной Европы вообще и берегов Северного моря в частности. Каждый год порт посещали тридцать английских и пятнадцать голландских купцов. Торговля во второй половине XVIII века ничем не уступала торговле в XV веке. Старые каналы углубили, приспособив для более крупных судов, на суше проложили новые каналы, чтобы отвести воды рек, угрожающие уровню воды в лагуне. В вопросах региональной политики Венеция заняла позицию продуманного нейтралитета, осознав, что война и слухи о войне не благоприятствуют торговле на итальянской земле. Город привык к миру, и это в свете будущих событий, возможно, было опрометчиво. Однако его отход от военных дел создал ему репутацию мудрого арбитра и образца разумного правления. Конституция осталась неизменной.

В XVIII веке Венеция, как мы могли видеть, поставила перед собой задачу стать городом искусства и удовольствий, самым соблазнительным прибежищем для иностранных посетителей. Публичные здания были отремонтированы, церкви восстановлены. Построены новые больницы и новые театры. То была эпоха Каналетто, чьи городские пейзажи создали великолепный миф об изящном урбанизме. Но то был и век Джамбаттисты Тьеполо, рожденном в 1696 году и умершим в 1770-м. Он унаследовал все жизнелюбие и энергию своих венецианских предшественников и служит символом того, что дух величия города не угас. Венецианцы возродились и процветали в новых обстоятельствах. Первая половина XVIII века была свидетельницей музыки Вивальди. Разве в сочинении музыки не больше великолепия, чем в ведении войны? Венеция не умирала. Она была полна сил как никогда.

Счастье длится недолго. Блестящие яркие явления нередко кончаются крахом. К концу XVIII века Венеция потеряла свободу. Она не потеряла своих сооружений или своего наследия, но утеряла статус республики. За двадцать лет до катастрофы в воздухе уже витали дурные предчувствия. Обращаясь к Большому совету в 1779 году, Карло Контарини заявил: «Все в замешательстве и беспорядке. Продовольствие непомерно дорого. Наша торговля чахнет; это доказывают постоянные банкротства. Средств, которых хватало на поддержание наших семей и вдобавок на помощь государству, теперь недостаточно для того, чтобы выжить». На следующий год дож Паоло Реньер выразил почти те же чувства. «У нас нет сил, – сказал он Большому совету, – ни на суше, ни на море; у нас нет союзников. Мы живем благодаря удаче, благодаря случаю и зависим только от чужого представления о венецианском благоразумии». В 1784 году патриций Андреа Трон подытожил список жалоб: «Старые вечные принципы и законы, создавшие и все еще способные создать великое государство, забыты». Коммерция Венеции свелась к «комфорту, чрезмерной роскоши, бесполезным зрелищам, сомнительным развлечениям и пороку».

Три человека, каждый по-своему, интуитивно чувствовали то, чего нельзя было предвидеть иным путем. Кто мог в тогдашней Европе предсказать появление Наполеоновской империи и подчинение Венеции воле одного человека? Однако эти последствия, разумеется, не были делом рук одного человека. В «Войне и мире» Толстой пытается разобраться в феномене Наполеона. «Почему происходит война или революция? мы не знаем; мы знаем только, что для совершения того или другого действия люди складываются в известное соединение и участвуют все; и мы говорим, что это так есть, потому что немыслимо иначе, что это закон».

Падение Венеции было просто изменением ее исторической идентичности. Мы не можем сказать, что это было: бесчестье или триумф, потому что не знаем, кто в результате станет триумфатором, а кто покроет себя позором. Все моралистические интерпретации исторических событий грешат одним изъяном. Нам следует скептически отнестись к возможности увидеть цель человеческих начинаний, если только речь не идет о слепом инстинкте, стремящемся к удовлетворению, и мы должны признать, что любая конечная цель всегда находится за рамками нашего понимания. Почему пала Венеция? Чтобы понять, что ответ невозможен, снова обратимся к «Войне и миру». «Когда созрело яблоко и падает – отчего оно падает? Оттого ли, что тяготеет к земле, оттого ли, что засыхает стержень, оттого ли, что сушится солнцем, что тяжелеет, что ветер трясет его, оттого ли, что стоящему внизу мальчику хочется съесть его?»

Развязка наступила быстро. В 1789 году дожем Венеции был избран Лудовико Манин. Это, несомненно, были самые дорогостоящие выборы в венецианской истории, они стоили в полтора раза больше, чем предыдущие выборы дожа в 1779 году. Деньги были потрачены зря. Манин, сто двадцатый дож, продолжающий непрерывную с 697 года линию правителей, оказался последним дожем в истории Венеции. Спустя восемь лет после его вступления в должность город патрицианского правления был повержен и взят завоевателем, все еще ехавшим верхом на народной революции.

Двадцатишестилетний Бонапарт был недоволен Венецией. Ему не нравилось, что кое-где на ее сухопутной территории возникли центры французской эмиграции и что венецианские власти позволили неприятельской австрийской армии пройти по их земле. Когда он прибыл в регион реки По, он послал своих агентов в город с предложением освобождения. Силы Наполеона воспринимались не как жаждущие крови плебеи-революционеры, но как дисциплинированная армия, готовая уничтожить несправедливость и бессилие старого прогнившего режима. Некоторые венецианцы наверняка должны были приветствовать его приход.