Самуил Вермель - Москва еврейская

Совместная служба двух категорий еврейских солдат, из которых одна выросла на совершенно чуждой ей почве, а другая по своим понятиям и верованиям всецело принадлежала к еврейской среде, без сомнения, имела некоторое воспитательное значение, как для первых, так и для вторых. Люди, с ранних лет оторванные от своих единоплеменников, прошедшие предварительную школу с ее миссионерскою тенденциею и при всем том оставшиеся верными своей религии, сближались здесь со своими сформировавшимися в «черте» товарищами, и это способствовало укреплению пошатнувшейся у них духовной связи с еврейством. Взамен этого они помогали своим выросшим в тесной еврейской среде товарищам ориентироваться на чужбине и знакомиться с местными условиями. Словом, воздействие было взаимное: влияние одних сказывалось в духовной сфере, а влияние других — в практической.

Два крайних момента службы в эпоху императора Николая — поступление в солдаты и получение «чистой» отставки — отстояли друг от друга на четверть века. Но этот длинный период был разделен на две стадии, отличные одна от другой обязанностями, возложенными на солдата.

Первая стадия действительной службы была сопряжена с жизнью в казармах, с разными лишениями, с порабощением личности. Время, остававшееся свободным от солдатских учений, маршировок и маневров, поглощалось занятиями в солдатских мастерских, сторожевой службой на шоссейных дорогах и проч. Личные дела и забота о будущем отодвигались на задний план. Если некоторые солдаты, по отбыванию своей долголетней повинности, вступали в жизнь с некоторым материальным достатком, то все это приобреталось не во время первой половины действительной службы, а во вторую стадию ее — во время, так сказать, внестроевой службы. Вступая в эту последнюю стадию службы, солдат вместе с тем вступал и в практическую жизнь. Слабая связь с казармою, ограниченный круг служебных обязанностей, возможность располагать свободным временем, наклонность к брачной жизни и необходимость перейти на свои харчи — все это побуждало солдата так или иначе приспособляться к житейской сфере и подсказывало ему выбор той или другой деятельности. Конечно, в более благоприятные условия были поставлены солдаты, знавшие ремесло. В царствование Николая I внутренние губернии нуждались в ремесленниках, и последние имели возможность безбедно существовать. При одинаковом уровне знаний еврейские портные, сапожники и прочие ремесленники имели тем не менее то преимущество перед своими христианскими товарищами, что они отличались трезвым образом жизни и более серьезным отношением к своему делу. Публика, несмотря на национальные предрассудки, оценивала по достоинству эти качества еврейского ремесленника и охотно пользовалась его услугами. Не одна публика, но и воинское начальство держало еврейских мастеровых на хорошем счету и доставляло им казенную и частную платную работу. Особенно достойно внимания в этом отношении громадное количество еврейских полковых портных. Солдат-ремесленник мало-помалу закладывал себе, таким образом, фундамент будущей безбедной жизни.

За ремесленниками следует еще одна, более многочисленная группа солдат, которые вступали в жизнь без всякой практической подготовки, без профессионального знания. Это были люди, которые, ничему не научившись ни до, ни во время действительной службы, должны были создать себе какое-либо занятие уже в зрелом возрасте. Единственный капитал, с которым подобным лицам приходилось начинать свою новую карьеру, заключался в праве свободного выбора занятий по месту службы. Вот это-то право они и старались утилизировать во всех направлениях. Если они не знали ремесла, зато перед ними открывалась другая дорога — торговля. На толкучем рынке, покупкой и продажей старого платья, обуви и т. п. — вот как обыкновенно солдат начинал свое торговое поприще. В худшем случае он кое-как пробивался, а при более благоприятных обстоятельствах сколачивал себе кое-какие средства для того, чтобы перейти к более солидному занятию. Толкучка и мелкий разносный торг служили первоначальной ареной деятельности доброй половины николаевских солдат. При первой возможности такой «сын рынка» открывал лавочку, вывешивал вывеску «Покупка и продажа» и превращался из бродячего торговца в оседлого. Нередко, особенно в больших городах, солдат находил себе заработок на аукционах, а там, где, как в Москве, постоянно находилось некоторое количество приезжих евреев, солдат старался так или иначе извлечь пользу из пребывания своих «вольных» единоверцев: доставлял им, например, кошерную пищу, порой прислуживал этим приезжим людям, исполнял их мелкие поручения. Вообще надо заметить, что николаевский солдат был не очень разборчив в выборе занятий. Принадлежа по своему происхождению к низшим слоям еврейской массы, выросши затем в казарме, воспитавшись на понятиях и воззрениях, господствовавших в этой грубой, малообразованной среде, он мало задумывался над темными для него вопросами этики. Для николаевского солдата не существовало той сложности иерархии почетных, приличных и неприличных занятий, которая проходила через весь экономический строй евреев черты оседлости. Если житель «черты» впадал в крайность, относясь порою с пренебрежением к некоторым отраслям физического труда, то николаевский солдат, наоборот, впадал в противоположную крайность, считая приличным всякую профессию и обращая мало внимания на общественное мнение. Нажитая копейка считалась одинаково трудовою, приобретена ли она в поте лица или же за стойкою в ссудной кассе, а иногда и того хуже…

Разрешая так решительно свои практические задачи, солдат тем не менее чувствовал в своей жизни какой-то пробел; одновременно с упрочением своего материального положения он начинал сознавать свое одиночество и потребность в брачном сожитии. Но как было удовлетворить этой потребности? Местное еврейское население состояло исключительно из мужчин. Еврейским обитателям внутренних губерний, подобно первым основателям Рима, приходилось приобретать себе жен при исключительных условиях. Мог ли решиться житель черты оседлости отправить свою дочь в неведомый, по тогдашним понятиям, край, где приходится жить в чуждой среде, да притом с мужем — николаевским солдатом, пользовавшимся у своих «вольных» единоверцев сомнительною репутацией? Солдатам оставалось выбирать себе подруг жизни среди тех женщин-авантюристок, которых гнали в замужество лета и крайняя нужда, которых прельщала большая или меньшая материальная обеспеченность, которых, наконец, грех молодости заставлял порою скрывать свой позор подальше от родительского дома и строгого общественного мнения.