А Соловьев - Сан Мариона

Поворачивать назад, в ущелье, было уже поздно, да и невозможно. Хазары заметили караван. Вперед выехал широкоплечий всадник в узком кожаном кафтане без рукавов, с длинными черными волосами, распущенными по плечам. Он что-то повелительно прокричал, взмахнул обнаженной мускулистой рукой - и весь отряд, сорвавшись с места, с топотом, беспорядочными выкриками помчался к каравану. В догорающем свете дня замелькали развевающиеся волосы, смуглые широкие лица, разинутые в воинственных воплях рты. В руках хазар появились луки. Блеснули оперения стрел.

Оглядываясь на воинов-албанов, побледневший купец торопливо вытаскивал из-за пазухи фирман кагана Турксанфа. Албаны, хмуро посматривая на приближающихся хазар, быстро развернулись в две линии - так, чтобы воина первой линии защищали два воина второй, прикрылись круглыми бронзовыми щитами, вынутые из ножен мечи легли на колени.

Черноволосые всадники, сдерживая лошадей, остановились поодаль, десяток хазар поскакали вдоль каравана, присматриваясь к тюкам. Опять вперед выехал предводитель, угрюмый богатырь с лицом, рассеченным шрамом, и, сдерживая смуглыми могучими руками гнедого жеребца, хрипло проревел:

- Эй, казаин, давай-давай тывар!

И тотчас юркий, гибкий хазарин, вертясь на бойком коньке, протолмачил:

- Непобедимый Урсулларх говорит: хозяин, оставь на этом месте тюки, сложи здесь оружие охраны и быстро-быстро беги со своими воинами за реку. Урсулларх милостив! Он дарует вам жизнь!

Лицо купца вдруг усеяли капельки пота, он дрожащими руками развернул коричневый свиток пергамента и, делая вид, что читает, наизусть прокричал на тюркском языке:

- "Я, Великий каган Турксанф, покоряющий величием сердца; я, ослепительный, восхищающий взоры, громоподобный в гневе, заставляющий трепетать непокорных; я, могущественный каган Вселенной, исполнитель воли небесного Верховного кагана Тенгрихана, повелеваю: отныне всякий желающий да продает в моей стране товар без всяких препятствий со стороны моих подданных, и путь для торговли свободен и безопасен на пространстве моих владений, если чужеземный купец внес в казну десятую часть всякого имеющегося у него товара. Кто совершит насилие над обладателем фирмана, будет без промедления казнен."

Коварный тудун [правитель города в Хазарии], выдавший охранную грамоту, сейчас далеко, и вожатый покорно вздохнул, видя мрачную ухмылку предводителя отряда.

Стелясь над травами, улетали прочь из этих мест птицы, и в бледном небе единственно коршун описывал широкие круги, нетерпеливо клекоча в ожидании побоища.

- Не забудь, о Урсулларх непобедимый, между Персией Хазарией вот уже двенадцать лет мир! - закончив читать фирман, произнес купец, знавший тюркский язык, - несколько рабынь его отца были хазарками.

- Мира ты хочешь, проклятый албан?! - взревел предводитель, пристав на стременах. - А знаешь ли ты, что под стенами Дербента погибли два моих брата! Албанский воин из рода легов зарубил их! Души моих братьев взывают о мщении! Если среди вас нет воина-лега по имени Марион, не искушайте судьбу, уезжайте от каравана и благодарите великого Тенгри за неслыханную милость! Я жду! - Он вскинул руку.

Хазары наложили стрелы, подняли луки. Сейчас властно опустится рука, раздастся недружный звук отпущенных тугих тетив, и множество стрел, подобно злым степным осам, мелькнут в воздухе - и забьются в предсмертных судорогах пронзенные лошади, люди, и для многих албан навсегда прервется жизненный путь. Страшна для албана смерть вдали от дома, ибо не останется в памяти потомков, как он убит, где похоронен, и будет бродить в вечерних степных сумерках неуспокоенная, непризретая душа, стеная от одиночества, и некому будет утешить ее. А потому в охрану нанимались отчаявшиеся от нужды бедняки или изгнанники, скрывающиеся от мести.

Прошло мгновение тревожной тишины. Неожиданно из-за спины вожатого неторопливо выехал человек, закутанный в длинный черный плащ, поверх которого на серебряной цепочке висел большой серебряный христианский крест. Голову человека прикрывал глубокий капюшон, скрывая лицо. Это был странствующий монах-христианин, присоединившийся к каравану в Семендере. Вожатый вспомнил, что тудун Семендера выдал охранный фирман только после того, как ширванский купец согласился взять до Дербента этого монаха и двух его спутников.

На черном как ночь красавце-скакуне монах проследовал к предводителю хазар и, приблизившись вплотную, что-то показал, вынув из глубины плаща. Склонившийся к нему хазарин гневно зарычал, резко выпрямился, скрежеща зубами, поднес вскинутую руку ко рту, в бешенстве прокусил ее. Монах, не оглядываясь, отъехал, встал рядом с вожатым. Предводитель поднял смуглое, искривленное неутоленной яростью лицо, прохрипел прерывисто:

- Пусть будет так: караван свободен! Я выполню волю Турксанфа. Но каган не может запретить мне вызвать на поединок удальцов. Эй, албаны, я слыхал, ха-ха, что леги - храбрецы! Если среди вас нет Мариона, то хотя бы леги есть? Презрение вашего бога Уркациллы-громовержца падет на скрывающихся, ха-ха, трусливых родичей Мариона!

И тотчас двое албан - один из первой линии, другой из второй выехали на свободное пространство. Первый - зрелый, широкоплечий, с курчавой рыжеватой бородой, в шлеме и железных доспехах, второй - безусый и безбородый юноша с кожаным щитом, на котором были прикреплены металлические пластины.

- Мы из Дербента, леги и родичи Мариона, - спокойно сказал старший.

Хазарин пренебрежительно оглядел обоих, кривя губы в зловещей усмешке, спросил:

- Кто из вас хочет сразиться со мной в честном поединке?

Леги переглянулись. Старший удержал тронувшего было коня юношу, что-то тихо сказал ему и по высокой траве двинулся навстречу хазарину, давая понять: он готов биться.

Богатырь-предводитель повернул коня, отъехал на достаточное для разгона расстояние, развернулся, вынул меч, принял поданный юрким толмачом бронзовый щит и выжидательно глянул на лега. Он так и остался в кожаном кафтане и с непокрытой головой.

Лег взглянул вверх, вздохнув, проследил за парением коршуна, видимо загадав нечто на счастье, потом снял с головы шлем, обнажив курчавые седеющие волосы, попросил младшего: "Развяжи", - кивком показав на спину. Юноша подъехал, развязал на спине родича крепкую шелковую завязь, старший лег снял полукруглый панцирь и тоже остался в льняной красной рубахе. Оба почти одновременно гикнули и помчались навстречу друг другу.

Лязгнули мечи, ударившись о бронзу щитов. Заржали, столкнувшись, зло взвизгнули жеребцы. Звон рубящего оружия пролетел над степью и угас, увязнув в поднимающемся над рекой густом белом тумане. И вскрикнул от боли и гнева юноша, когда меч хазарина прорубил обнаженную курчавую голову родича. Тревожно всхрапнул конь, почувствовав, что хозяин его грузно заваливается на бок. Зарычал от радости хазарин, и разноголосо прокричали его соплеменники, славя предводителя. Албаны подавленно молчали. И не успел конь принести к ним мертвого лега, как юноша помчался в сторону хазарина. Урсулларх, ощерив в победной улыбке крепкие зубы, довольно хмыкнув.