А Соловьев - Сан Мариона

Но воин не склонен размышлять при виде безымянных могил, конских остовов, человеческих скелетов, истлевшего оружия - всего, что оставили пришлые народы на этой дороге в память о себе. Опасно воину глубокомысленное раздумье: оно не делает его храбрецом. У каждого своя судьба. Исполни предначертанное - и ты уйдешь из земного временного пристанища в лучший мир, где храбрецов ждет вечное блаженство. Так зачем задумываться над тем, что преходяще?

Караван спустился в широкую пойменную лощину, миновал рощу коренастых раскидистых вязов, перешел вброд мелкий ручей с каменистым дном, поднялся по густотравному откосу - и прямо впереди, в дымчатой дали, завиднелось нечто, напоминающее гранитный выступ, наглухо перегораживающий степь от моря до гор. Словно горы там круто свернули к морю и замкнули долину, не оставив ни малейшего прохода.

Когда последний верблюд поднялся по травянистому откосу и караван вновь пошел по открытому месту, никто не понял, что произошло, но что-то неуловимо изменилось вокруг. Люди и животные вдруг одновременно испытали томительное беспокойство. Сами собой смолкли смех и разговоры воинов, тревожно зафыркали лошади, передний верблюд сбил шаг, приостановился, остальные затеснились друг к другу, смолк колоколец. И в наступившей тишине от гор донесся явно не человеческий, но полный предсмертного ужаса и муки вопль:

- Уеху-у-у!

Видимо, не только мать чувствует беду, случившуюся с ее дитем, но и все на пространстве земли, что дышит, радуется, страдает, в отдалении или вблизи ощущает единые токи жизни, и всплеск предсмертной боли всегда отзовется безотчетной тревогой в душах живущих.

Испуганно заржала лошадь. Странники повернули головы к горам. Ужасный протяжный крик повторился и смолк. Но как люди ни всматривались, пустынны были ближние склоны гор.

И снова запели над степью птицы. Понукаемый поводырем, зашагал передний верблюд. Зазвенел колоколец. Тревожно зашептались воины. Только монах в плотном грубом капюшоне, который ехал возле вожатого, безучастно глядел перед собой и словно не слышал крика. Ширванский купец подъехал к ним, спросил:

- Изюмчик, что это было?

- Не знаю, господин, - пожал плечами вожатый. - Может, это кричал "демон ночи"... Слыхал я, что в горах пастухи иногда встречали ужасное чудовище, огромное, лохматое, злобное... у него острые клыки, глаза светятся в темноте подобно светильникам... но, похоже, обличьем оно напоминало человека... Иногда существо бросается со скалы на пастуха и разрывает его на части... Увидеть его или услышать его голос - к большому несчастью... Быть беде, господин! Подобный крик хорошего не предвещает...

- Но что может случиться с нами? Город уже близко!

Действительно, что может случиться с ними? Скоро они войдут в город. А через два дня уйдут дальше. Недоброе может случиться только с Дербентом, стена которого уже начала явственно вырастать над степью. И вдруг, впервые за эти четыре дня, монах заговорил. Голос его из глубины капюшона прозвучал приглушенно и надменно; он спросил на албанском языке:

- Эй ты, ответь, что это там впереди?

Вопрос был явно обращен к вожатому, и того несказанно удивило, что христианин заговорил на его родном языке: если чужеземец не знает, что виднелось в степи, значит, он не был в Албании, но если он не был, откуда же тогда знает албанский язык? Вожатый вовремя спохватился и подавил в себе вспыхнувший вопрос - молчание всегда безопаснее, тем не менее, не удержался, чтобы не похвастаться:

- Господин, это Дербентская Северная стена! - сказал он гордо. - Это Великая стена!

- Но если есть Северная стена, значит, существует и Южная? помолчав, спросил монах все так же глухо.

- Да, и столь же Великая! А город скрыт между ними! Высота стен пятьдесят локтей! Протяженность каждой - целый фарсах! И сложены они из огромных тесаных глыб на крепчайшем известковом растворе! - поторопился излить свою осведомленность вожатый. - Кроме того, на холме возле Дербента стоит крепость, и стены города смыкаются с не менее мощными стенами крепости! О, город неприступен!

- И кто же воздвиг столь дивное творение? - спросил монах.

Вожатому показалось, что в голосе христианина промелькнула легкая насмешка, и он горячо сказал:

- Народ! Тысячи и тысячи людей... По повелению шаха Хосрова Ануширвана... [Хосров Ануширван - персидский шах из династии Сасанидов (531-579 гг.)]

- Народ! - презрение прорвалось в голосе монаха. - Албанский народ это трусливое стадо! Ведь вы покорились жалким персам, молитесь персидским богам, питаетесь объедками со стола персов и еще гордитесь, что на своей земле построили крепость, в которой стоит персидский гарнизон!

Монах, оказывается, был неплохо осведомлен, и это не ускользнуло от внимания пожилого албана. Вожатый подумал, что этот человек не армянин, не кахетинец, потому что те тоже под властью персов и не стали бы презрительно отзываться о народе одинаковой с ним участи, а тем более чужестранец не перс, не хазарин. Кто же он? Длинный плащ христианина из грубой черной шерсти был застегнут на правом плече пальчатой фибулой [фибула - металлическая застежка, напоминающая брошь].

- Что делать, господин, - тяжело вздохнул вожатый, - уж лучше с персами против хазар, чем одним против хазар и персов! Албания давно слаба, одной ей не устоять против двух могучих соседей...

- И какие же болезни подточили сильное некогда тело Албании? - в надменном голосе монаха опять прозвучала насмешка.

- Войны... раздоры... - нехотя ответил вожатый.

- Ты глуп, хоть и сед, коль утверждаешь, что войны ослабляют государство! Войны поистине можно уподобить упражнениями, укрепляющим дух и тело! - воскликнул христианин и презрительно бросил: - Но глупому случается быть иногда проницательным. Ты, варвар, проник в суть вещей, когда обмолвился о раздорах...

- Я не обмолвился, а сказал правду, - угрюмо заметил вожатый.

- Гм, ты сумел отделить зерно истины от плевал, варвар. Теперь догадываюсь, что с Албанией произошло то же, что случилось со множеством варварских государств, не имеющих единой, всепоглащающей цели, а подчиненных единственно стихиям страстей! Гм, пожалуй, я расскажу, а ты подтвердишь, прав ли я, излагая свое мнение. Итак, вот ваша история в нескольких словах. Несомненно, что когда-то албаны жили разрозненными племенами, но стремились объединиться, чтобы противостоять внешним врагам. У вас была цель, и смысл вашего духовного существования сдерживал стихию страстей. Объединившись, вы стали сильны, но у вас были не менее сильные соседи. Поэтому вы в отношениях с соседями пребывали более в мире, нежели во вражде. Но если первая цель оказалась достигнута, то должна была возникнуть следующая - господство Албании над другими народами. Вторая цель всегда более длительна и дает государству, обладающему ею, возможность долгого существования, ибо ничто так не укрепляет чувства единства в народе, как гордое осознание собственного величия, превосходства, избранности! Примеры тому - Великая Македония, могущественный Рим. Но этой цели у вас не осталось. Тело, пребывающее в покое, слабеет, становится изнеженным, люди, пребывающие в сытости и безопасности, стремятся к удовольствиям и жизненным благам. Но во веки веков не было и не будет людей, равных по телесному здоровью, красоте, уму, способностями, храбрости, энергии. Следовательно, жизненных благ и удовольствий каждый получал столько, сколько стоил в глазах других. У людей проснулась алчность, они стали скрывать собственные недостатки, а достоинства преувеличивать, ибо гордость ни на миллиакрий [мелкая византийская монета] не уступит славы. Итак, албаны стали стремиться не к превосходству над другими народами, а к превосходству друг над другом. Печальный итог: возникла ложь в отношениях и вражда в действиях. Несомненно, дошло до того, что одни албаны стали объединяться против других албанов. Государство ослабло, и Персия покорила вас. Ну, теперь скажи, прав я или нет?