А Соловьев - Сан Мариона

Прямо от ворот начиналась просторная, вымощенная булыжником дорога. Город оказался неширок, и дорога как бы разрезала его на две части, не далее чем в полете стрелы упираясь в противоположную стену, где тоже виднелись ворота, выкрашенные в черный цвет. Справа от дороги город поднимался по склону холма вверх к крепости. Здесь были кварталы больших каменных домов, окруженных садами, каменными оградами, бассейнами. Сквозь листву садов желтела черепица крыш и кое-где поблескивали на солнце стекла окон. Богат Дербент и славен ремеслами!

- Стекло, господин, изготавливают только в Константинополе и Дербенте! - не удержался сообщить вожатый. - За стеклом к нам приходят караваны даже из Великой Болгарии [Великая Болгария - государственное объединение болгар в Приазовье в VII веке] и Русии [Русия - область проживания восточных славян]. - В его голосе слышалась гордость.

- Но не забывай, варвар, что в окна дворца вашего филаншаха [филаншах - должность в административном аппарате Персидского государства] Шахрабаза вставлено византийское стекло! - надменно отозвался христианин. - И помни о моем предупреждении! Если в аду сатана поджаривает грешников на сковороде с кипящим маслом, то человек может придумать такое, что и сатана позеленеет от зависти! Но послушай, зачем строится эта стена?

Справа, немного поодаль от дороги, от северных ворот до южных суетилось множество полуголых, тощих, запыленных людей. Одни вкапывали в землю бревна, укрепляли их поперечинами, укладывали на подпорки доски, другие носили на изготовленные подмостки камни, укладывая их в воздвигаемую стену, третьи размешивали длинными палками дымящийся известковый раствор в больших ямах, подкатывали его к подмосткам на тачках. Люди работали молча, поспешно, подгоняемые окриками здоровенных надсмотрщиков. Если кто, заслышав шум проходившего по дороге каравана, поднимал от кладки измученное лицо, замедляя работу, тотчас слышалось предупреждающее щелканье бича надсмотрщика. Свежесложенная стена росла на глазах. В поспешности, с которой работали люди, было нечто грозное.

С первого же взгляда становилось ясно: каменная стена скоро отделит кварталы, что поднимались по склону холма, от кварталов, теснящихся слева от дороги, и не требовалось большой проницательности, чтобы понять: верхний богатый город отделял себя от нижнего. Поэтому вожатый промолчал, но византиец больше и не расспрашивал.

По левую сторону дороги тянулись закопченные низкие кузни, гончарни, крытые черепицей навесы. Из распахнутых дверей ближней кузни выплывал сизый дым, там, в глубине полутемного помещения, вспыхивало, металось в горне пламя, и обнаженные по пояс кузнецы гулко били молотами по раскаленной полосе железа. Костлявый, с бритым черепом человек с черным клеймом раба, выжженным на выпуклом лбу, охлаждал в чане с водой только что выкованный меч. Из чана вырывались клубы пара. Раб мрачно глянул на проезжающих мимо людей, сверкнув исподлобья глазами, и тут же согнулся, притушив раскаленный блеск глаз. Дальше под навесами на гончарных кругах работали мастера-гончары: один, смуглый, в набедренной повязке, ножом отрезал куски глины, бросал на поддон круга, два других - сутулые, лохматые - руками раскручивали круг, и на нем мгновенно вырастала глиняная трубка. Ловкое движение ножа одного из гончаров - и трубка разваливалась вдоль на две равные части, превращаясь в сырую черепицу. Заготовленная черепица сохла на солнце, а под навесом была сложена уже высушенная. Там же стояли высокие узкогорлые кувшины, широкодонные амфоры и мелкие сосуды.

За мастерскими теснились приземистые хижины с плоскими крышами, некоторые были обнесены каменными оградами. В двориках по чахлой траве ползали голые дети, бродили тощие овцы, козы. Кое-где меж хижин виднелись крохотные участки обработанной земли, на них копошились женщины в длинных, до пят, просторных рубахах, в платчатых головных покрывалах. Кварталы отделялись узкими улочками, местами чернеющими жидкой грязью. На некоторых крышах сушилась трава. За хижинами, в глубине города, виднелся обширный пустырь, окаймленный густыми кустами розового тамариска, а за тамариском выступала голубовато-дымчатая равнина моря. Обе городские стены уходили на несколько сот локтей в море и почти смыкались, оставив лишь узкий проход, образуя гавань. В гавани на мелкой, сверкающей под солнцем зыби, покачивался корабль.

Вожатый видел: ничего не ускользало от зорких глаз византийца, который, заметив возле сточной смрадной канавы громко спорящих людей, остановил коня, чтобы послушать, о чем они спорят.

Двое темнолицых, в оборванных рубахах албан, стоя возле пешеходного мостика из двух бревен, переброшенных через канаву, кричали друг на друга. Возле толпились, слушая, смуглые подростки в набедренных повязках и несколько чумазых бритоголовых рабов, очевидно вышедших из кузни.

- Я здесь родился! - гневно кричал один из албан. - Это моя земля! А ты - пришлый! Как смеешь ты не уступить мне дорогу?

- Пусть я пришлый, но равен тебе - я свободный албан! - отвечает второй. - Почему я должен уступить тебе, если подошли мы одновременно?

- Уйди, проклятый галван [презрительная кличка пришлых], или я сброшу тебя с моста! - Подростки одобрительно посмеивались, рабы равнодушно молчали, угрюмо развлекаясь, подталкивали друг друга. Пришлый албан затравленно оглянулся и с мрачной униженностью отступил от мостка. В это время из глубины улочки на сером, вскидывающем голову жеребце рысью выехал всадник в шелковом халате, лохматой шапке, подбоченившись, ни на кого не глядя, въехал на бревна; конь, всхрапывая, осторожно прошел по мостку, но копыто задней ноги сорвалось с бревна, конь пугливо присел, рванулся под ударом плетки наездника и прыжком взлетел на берег, грудью столкнув не успевшего или не захотевшего отойти местного албана в зловонную канаву. И напрасно тот кричал и хватался за нож, висевший на ремешке, опоясывающем рубаху. Всадник даже не оглянулся.

- Эй, проклятый шихван, я пожалуюсь Мариону! - крикнул местный албан, стоя по пояс в зловонной жиже.

- Кто такой - шихван? - спросил византиец вожатого.

- Управитель квартала, - был ответ.

- Гм, странно, я уже несколько раз слышу имя Мариона, хотя он всего лишь простой воин. Чем же он славен?

- Марион, господин защитник Дербента, герой, мужественный и справедливый человек. Простые люди верят, что пока Марион жив, враги не захватят город...

- Гм, он меня заинтересовал... Где я могу увидеть этого героя?

- Я не знаю, господин... - уклончиво буркнул вожатый, не сказав, что византиец уже видел Мариона, того самого пешего богатыря, что стоял первым в линии воинов, охранявших ворота.