Михаил Булавин - Боевой 19-й

«Здесь покоится тело Егрра Рощина, зверски зарубленного красновцами.

Жизни его было 30 лет».

Устин вздохнул и скорбно опустил голову. Взяв за повод лошадь, он не спеша пошел в деревню. Вот и околица, вот и хатка тетки Парфенихи. Над колодцем все тот же журавль с подвешенным к нему ведром. Куры купаются в пыли, теленок с глупой мордой стоит посреди дороги, а подальше ребятишки играют в бабки. Направо, в низине, бежит речка. Здесь, на этом краешке земли, прошло его детство, и все, что открывалось взору, было дорого сердцу.

Кто-то выглянул из оконца и сказал:

— Гля! Устин Агафьин приехал.

Еще чаще забилось сердце. Устин .остановился у ворот. Но мать не вышла из его родной хаты, не упала на грудь ему и не разрыдалась от радости. Маленькие окна, слегка покосившиеся, сиротливо смотрели на улицу. Вышли соседи.

Тетка Марфа, поджимая губы, заплакала, приложив к глазам фартук.

— Мать-то... Устин Андреевич, мать-то... убралась, царствие ей небесное.

Она захныкала и запричитала. Устин схватил ее за руку, простонал.

— Замолчи!.. Не рви сердце... Тяжко мне, тетка Марфа. — Он склонил на седло голову и закусил губы. Спазмы сжимали горло, на глаза навернулись слезы, а Марфа уже утешала:

— Ну что ж теперь делать? Нонче-то по земле как нам, матерям, ходить-то? .. Э-э-эх, Устюша... — она махнула рукой. — Пойдем, сыночек, в хату.

-г- Давно мать-то? — спросил он.

— На второй неделе велик-поста.

Соседка истово перекрестилась.

— А Наталья Пашкова... жива, здорова? ..

— А чего бы ей хворой быть? Жива, здорова... — она хотела еще что-то сказать, но Устин перебил:

— А как Груздев?

— Да и Груздев, слава богу, здоров.

— Ты вот что, тетка, покорми коней, а я схожу к нему.

— Ну что ж, наведайся.

Петр Васильевич, худощавый, со скуластым лицом и черными большими усами, показался Устину суровым и крайне озабоченным. Перед ним лежали розовые бумажки. При чтении он насупливал брови, дергал кончики усов, крутил их и, видимо, был расстроен. Из-под черного запыленного картуза на коричневую шею, изрезанную глубокими морщинами, спускались поседевшие волосы.

Он вскочил навстречу Устину и, с грохотом отодвинув табуретку, радостно закричал:

— Устин! Вот кого никак не ждал!..

Расцеловав Устина, он усадил его и, броеив тревожный взгляд, спросил:

— Ты отколь явился?

— От беды, брат. Побили нас казаки под Коленом.

— Да, слыхал, — сокрушенно покачал головой Груздев и размышлял вслух: — Что станем делать? Видишь, что написано. На-ка вот, почитай, — придвинул он розовые листки, на которых вверху крупными буквами было напечатало: «Воззвание». — Рад я тебе, Устин. Явился ты кстати. Тут одному незнамо что делать.

Устин окончил читать и задумался. Груздев шумно вздохнул и вопрошающе смотрел на него.

— Где мужики? — спросил Устин.

— В поле.

— Оружие есть?

— Ни у кого, кроме как у меня, — пожал плечами Груздев.

— Может, у кого окажется на этот случай?

Петр Васильевич развел руками.

— Давай соберем собрание, — посоветовал Устин.

— В набат вдарим?

— Не надо полошить народ, а то бабы заголосят, растревожат мужиков. Ты пошли в поле и накажи — пусть все бросают и идут сюда. Мол, собрание важное, к спеху. А мы по-ихнему, так-то, мол, и так-то, а там их добрая воля.

— Ладно, — согласился Груздев и, выглянув в окно, крикнул: — Мотька!

К окну подбежал русый мальчик лет девяти. В подоле длинной холщовой рубашки он держал бабки.

— Мой, — улыбнулся Груздев и тут же, нахмурясь, заходил по комнате. — Ветром несись в поле,— приказал он сыну, — скажи: председатель кличет всех мужиков на собрание безотлагательно, так и скажи: безот-лагательно. Пусть все бросают и идут.

— А бабки? — пропищал плаксиво мальчик, как будто у него собирались их отнять.

— Складывай сюда, целы будут.

Мальчик сложил на подоконник кости и вихрем понесся через дорогу.

— Ты не извещен... Мать-то твоя, Устин...

— Знаю, Петр Васильевич, тяжело слушать.

— И скажи ты на милость — не хворала. На печи как лежала, так и остыла.

Наступило тягостное молчание. Груздев положил Устину на плечо руку.

— А Ерка-то Рощин, отходился.

— Да-а... Видел я его могилу.. Жалко...

— Всем селом провожали, — Груздев вздохнул, — человек был... великой души человек. За правду погиб, за народ.

— А детишки его?

— Детишек содержим. Ну-у, в обиду не дадим. Вырастут — в люди выйдут. А теперь, пока мужики соберутся, зайдем на час ко мне.

— Петр Васильевич, не взыщи, я потом к тебе зайду. Мне хотелось сейчас завернуть к Натахе Пашковой. .. О Митяе узнать... — соврал Устин.

— Да! — воскликнул Груздев. — Погоди! Ты разве о нем ничего не слыхал?

— Нет. А что? — смутился Устин.

— В ту же ночь, как мы разошлись, его ровно корова языком слизнула. О тебе я мужикам и матери твоей рассказал.

— Как она, — перебил Устин, — моя мать-то?

— А ничего, хорошо этак... Я с Зиновеем и Климом ходил, толковал. Ну, всплакнула она... мать ведь. Утешили. Больше боялась, не попал ли ты, как Ерка, ну, а потом — ничего. А вот о Пашкове... — Груздев понизил голос, — мне, Устин, так сдается, убег он, сукин сын, с беляками. Кружений он. Ты как думаешь?

— Да и я так думаю. А Наташа что говорила?

— Плачет. Не ведаю, мол, ни сном, ни духом. Ушел, говорит, в ту ночь к красным. Только не верю я этому. Ее обманули. Вернется он сюда с казаками. Ну, тогда, брат, не жди добра.

— Не вернется он, Петр Васильевич.

— Ну-у? Будешь у Натальи — спроси. Может, затаила правду, а тебе расскажет. Ну, иди. Я за тобой мальчишку пришлю.

Груздев проводил Устина до крыльца. «Хороший мужик», — подумал он, глядя ему вслед.

.. .В маленькой горнице на железном крюке, вделанном в потолок, висела люлька, сплетенная из ивняка. На стене около десятка фотографических карточек, у окна — швейная машина, покрытая вязаной салфеткой, а поверх — детские распашонки, свивальники. Деревянная кровать, укладка и широкая скамья — все убранство горницы.

Наталья тщательно выметала из-под скамьи сор и не слышала, .как вошел Устин. Вместе с сором выкатился зеленый клубок ниток. Наталья подняла его и, глядя в окно, стала наматывать на клубок распущенную нитку. Устин смотрел на стройную фигуру Натальи, на тяжелые косы, скрученные на затылке. Через тонкую кофточку просвечивала сорочка, наполовину открывавшая спину и округлые плечи. И было такое желание подойти тихонько, обнять ее и, спрятав лицо, сказать: «Угадай, кто?»