Михаил Булавин - Боевой 19-й

— Молчите! Знаю, что делаю. Так-то оно верней,— и, хватаясь за голову, шептал: — Чтоб те обожраться, идол! — И уж громко, чтоб слышно было: —Теперь-та я наказывал цыплока их благородию сготовить, сметанки, аль чего... — а сам боялся перечислять, чего еще. На старшего сына цыкал: — Семка, хоронись, не лезь на глаза, окаянный, дьявол тя возьми, неровен час — в солдаты загребут!

Высматривал, находил удобный момент и, робко войдя к есаулу, заискивающе говорил:

— Не прогневайтесь, ваше благородие, чем богаты, тем и рады. Оно б желательно, но хозяйство...

— Ну, ступай, ступай, — отмахивался есаул.

— Спаси вас бог, — уходил и, сторожко оглядываясь, ругался: — Чтоб тебе подавиться, дьявол тебя навязал, сами в праздник престольный того не едим.

На столе перед есаулом лежала стопка бумаги с заголовком «Опросный лист», после которого следовали анкетные вопросы. Казаки усердно доставляли мужиков, которые по своей забывчивости или по привычке называли казаков «товарищ». Приводили и тех, в ком было замечено недоброжелательство при реквизиции хлеба, мяса или чей сын, брат служили в Красной Армии. Недостатка в людях, которых надо допросить, Бахчин не ощущал.

Первым привели красноармейца, приехавшего в село в отпуск. Он скрывался на окраине села у дяди. На чердаке у его родителей, по доносу, казаки нашли обмундирование, оружие и предупредили, что, если сын не явится с повинной, сожгут хату и расстреляют всех. Узнав об этом, красноармеец явился. Это был еще совсем молодой мальчуган, крепыш с ясными серыми глазами, с загорелым обветренным лицом. Он не думал о смерти и старался ободрить стариков. «Вы обо мне не горюйте, — говорил он, — вот поглядите, вернусь. Ну, побьют, пущай».

Но когда его ввели к есаулу, он вдруг почувствовал, что старики его остались где-то недостижимо далеко, и понял, что наступил конец. Он не робел и не сожалел о своем приходе, держался прямо, но тоска царапала сердце.

— Как звать?

— Василий Чеботарев.

— Зачем пожаловали? — Бахчин облокотился на стол, пыхнул папиросой.

— Привели... — ответил недоуменно красноармеец.

— Так что коммунист, господин есаул, — пояснили казаки.

— А-а!.. Ну что же стоишь, голубчик? Садись. Куришь? — Бахчин предложил папиросы.

Красноармеец поблагодарил и вынул голубой узорчатый кисет. Бахчин стал спрашивать красноармейца таким тоном, словно перед ним был не пленный, а старый знакомый, сослуживец.

— Рассказывай, где служил, сколько, у кого?

— В первом Воронежском кавалерийском полку, — ответил Чеботарев.

— Много казаков убил? — вкрадчиво спросил Бахчин.

— Не знаю. В атаке не был, рубать не приходилось, а пуля что ж, она... она не видна.

— А рубить умеешь?

— Умею.

— Та-ак. Коммунист?

— Нет.

— Врешь!

Бахчин побагровел, вскочил со стула и ударил Чеботарева по лицу. Тот упал. Подоспевшие казаки поставили его на ногй и посоветовали:

— Ты не падай, когда с тобой говорят всурьез.

— Коммунист?

по

Чеботарев отрицательно покачал головой, облизывая окровавленные губы.

— Уберите!

Через полчаса казаки курили махорку из голубого узорчатого красноармейского кисета.

Позже привели крестьянина. Ему было лет сорок пять. Дорогой он горячо говорил:

— Идемте, идемте. Я не боюсь, а правое отымать последнее у вас нету. Это хоть кто скажет. У меня ребятишек полна хата.

Но чем ближе он подходил к штабу, тем меньше горячился, а перед есаулом оробел и сник.

Бахчин был неудовлетворен поспешным расстрелом Чеботарева. Это произошло слишком быстро, без просьб о помиловании, без унижений, без слез со стороны приговоренного, и то, что Чеботарев спокойно держался, рассказывая о себе довольно правдиво, бесило Бахчина.

— В чем дело? — заорал Бахчин, изменяя обычной своей манере.

Крестьянин показал на казаков и пояснил, словно не они его, а он их привел:

— Забижают... из последнего отымают, ваше...

— Молчать! — скривил рот Бахчин. — Не тебя спрашивают!

— Сено казакам не давал, матерился по-всякому, а одного — так каменюкой...

— Не каменюкой, а я его только комочком землицы, попужать, и то не бросил, ей-право, — виновато улыбнулся крестьянин.

— Довольно! — остановил Бахчин. — Что ж ты, сволочь? Казаки за тебя кровь проливают, а ты... Как фамилия?

— Фамилию мою вы спрашиваете? — с мужицкой хитростью переспросил крестьянин. — Фамилия моя Кулешов Иван Евстигнеевич.

— Лошадь есть?

— Лошадь? — на лице у Кулешова был написан испуг, и, растягивая слова, точно- жел.ая замедлить надвигающееся несчастье, он ответил: — Лошадь? .. Это... стало быть, есть.

ill

— Лошадь взять, а ему всыпать плетей.

— Как же это понять? — растерялся Кулешов. На его лбу выступили крупные капли пота.

— Поймешь.

Кулешова схватили и удели.

Однако и после расправы с Кулешовым Бахчин не мог успокоиться. Мысли о расстрелянном Чеботареве не покидали его. Он вскочил с места и нервно заходил по широкой горнице. На минуту задержался у стола, глянул на опросный лист и зло передернул плечами. Он закрыл глаза. Закатный луч солнца падал на его красивое, с высоким лбом лицо, прямой нос и тонкие, маленькие, плотно сжатые губы. Облокотившись па подоконник, Бахчин смотрел на улицу.

День умирал. Далеко за полями садилось багряное солнце. Выше поднимался огонь костров, трещали сухие ветки сломанного плетня, гарью пахло на селе.

У костра, над котелком, склонив голову, сидел казак. Воспаленными от бессонницы глазами он смотрел на яркое пламя и печально пел:

Ой, Кубань, ты, ридна ненька,

Здали отзовися,

Жинка любонька, ридненька Хоть ночью приснися.

Нехай клюют воронята Мои кари очи,

Щоб не бачить мени билыне Ти слезы жиночи...

Мимо костров прошли два офицера. Через минуту дежурный доложил:

— Господа офицеры пожаловали.

— А-а! — очнулся есаул. — Проси!

Он вышел навстречу, придерживая рукой кинжал.

— Надеюсь, не помешали? — осведомился хорунжий Назаров. — Только, ради бога, откровенно?

Бахчин вздернул брови, придал своему лицу радостное выражение:

— О нет, нет, господа! Прошу.Я очень рад, очень рад. Присаживайтесь. Дежурный! — крикнул он. — Ко мне не впускать.