Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

После рождения сыновей – Сирила в 1885 году и Вивиана в 1886-м – Оскар Уайльд написал для них цикл небольших рассказов, которые затем вышли в свет в двух сборниках. Второй, «Гранатовый домик», открывается рассказом «Молодой король». Юного пастуха, оказавшегося наследником престола, доставляют в королевский дворец. Накануне коронации он видит три сна, в которых появляются его корона, скипетр и мантия, сотканная и сшитая «белыми руками Боли», ее он отказывается надевать. Но его пытаются уговорить простые люди, уверяя, что страдания – их изначальный удел: «Работать на хозяина горько, но когда работать не на кого – еще горше». «Не братья ли богатый и бедный?» – спрашивает молодой Король. «Братья… и имя богатому – Каин», – отвечают ему [414].

В третьем сне Короля Смерть и Корысть смотрят за людьми, которые в нестерпимых условиях трудятся в тропическом лесу. Корысть не хочет делиться пшеничными зернами, которые сжимает в костлявой руке, и в ответ Смерть скашивает всех ее работников. Уайльд описывает картину, которую спустя столетие сфотографирует Сальгадо: «Там увидал он великое множество людей, работавших в русле высохшей реки. Толпами взбирались они на утесы, подобно муравьям. Они рыли глубокие колодцы в почве и спускались туда. Одни из них огромными топорами раскалывали камни, другие рылись в песке. <���…> Они спешили, перекликались, и ни один не оставался без дела» [415]. А тем временем где-то в пятом круге Ада не попавшая в объектив Сальгадо Корысть сжимает кулак.

Еще в детстве, пока я рос, я привык видеть мир разделенным на части, в соответствии с цветными пятнами на моем глобусе. Я приучал себя словом «земля» обозначать комок грунта в своей ладони, а словом «Земля» – гигантский, неохватный глазом ком, который, по словам моих учителей, непрерывно вращается вокруг Солнца. Если предположить, что время (мое время) может быть измерено горстями, каждая из которых представляет собой единственную и неповторимую частицу тверди, где со мной что-либо происходило, – или, буквально выражаясь, «имело место», – то значит, все мои перемещения в путешествии по жизни отмечены этими комьями земли, словно тиканьем часов. А коль скоро место связано с ходом времени, то так же и земля, по которой мы ходим, в нашем особом «словаре символов» равноценна рождению, жизни и смерти.

Атласы, карты, энциклопедии, словари пытаются упорядочить и обозначить все, что нам известно о земле и о небесах. Самыми ранними книгами мы считаем шумерские списки и ведомости: как будто давая вещам названия и распределяя их по разным категориям, нам легче их понять. Когда я был маленьким, расстановка моих книг внушала мне занятные ассоциации, связанные с их содержанием, размером, языком, автором, цветом. У меня на полках все имело значение, и как бы ни выстраивались книги, порядок расположения придавал им нечто такое, чего я раньше не замечал. «Остров сокровищ» вставал среди книг о пиратах, среди книг в коричневых обложках, среди изданий среднего размера, среди произведений на английском. «Остров сокровищ» можно было отнести ко всем этим категориям, но что с того?

В некоторых мифологических традициях земля считается материей, из которой мы были созданы – по образу Всевышнего, его мудрой рукой, указавшей нам определенное место и роль; земля для нас также – источник пищи и сосуд с водой; наконец, земля – это дом, в который мы возвращаемся, это прах и тлен, которыми мы становимся. Все эти свойства ее определяют. В дзен-буддистской притче, которую велел нам прочитать в колледже чудаковатый учитель, говорится о послушнике, который спрашивает наставника, что есть жизнь. Тот берет пригоршню земли и сыплет ее сквозь пальцы. Тогда послушник спрашивает, что есть смерть. Наставник повторяет действие. Послушник спрашивает о Будде. Наставник делает то же самое. Послушник кланяется и благодарит наставника за ответы. «Это были не ответы, – произносит наставник. – Это вопросы».

Не сразу привыкнув к гнетущей тлетворности седьмого круга, где карают насильников, Вергилий и Данте прячутся за каменной глыбой, на которой значится, что это надгробие папы Анастасия, наказанного за еретические убеждения. Пользуясь моментом, Вергилий поясняет Данте, как устроены нижние круги Ада, чтобы тот готов был увидеть страшные места, которые ждут их впереди. После встречи с еретиками, пытавшимися нарушить упорядоченность божественного закона и запутать его, стройное описание Вергилия, отражающее четкую архитектуру подземных сфер, может служить впечатляющим напоминанием о том, что всему в этом мире, как и всему в «Божественной комедии», отведено свое, точно найденное, уникальное положение. На этом выверенном фоне поэмы разыгрываются все человеческие драмы, в которых подробно раскрываются обстоятельства места, либо, наоборот, контекст едва лишь намечен. Однако происходящее в трех потусторонних царствах всегда не случайно и логически оправданно (даже если логику и смысл определяет не человек, они все равно доступны его разуму), и поэтому процессу наказания, очищения и воздаяния каждый раз отводится безусловное и неизменное место в непреложной системе, отражающей совершенство Божественного замысла. Процитированные нами выше слова, начертанные на вратах Ада, в полной мере относятся ко всему загробному миру: «Я высшей силой, полнотой всезнанья / и первою любовью сотворен» [416]. Ад сотворен Всевышним точно так же, как и остальная часть мироздания, и потому не может не быть совершенным.

Вергилиев урок географии переносит походящее на страшный сон странствие в ландшафт, где топь и скалы воспроизведены настолько подробно, что Галилей, как мы уже убедились, сможет его даже измерить. Рассказ наставника можно поделить на две части: сначала он описывает уступы Ада, лежащие впереди, а затем, отвечая на вопросы Данте, делает экскурс по кругам, которые они уже миновали.

После круга еретиков лежит круг грешников, виновных в злом умысле. Эти грешные души делятся на тех, чей проступок был необдуманным, и тех, кто поступал осознанно: их вина гораздо более значительна. Первые пребывают в седьмом круге и, в свою очередь, образуют три группы: совершившие насилие по отношению к другим, к себе и к Богу. Тех же, кто согрешил осознанно, кара настигает в следующем круге: среди них виновные в обмане во всех его видах. В девятом и последнем круге – изменники; а в центре – самый коварный, Люцифер. Отвечая на вопросы Данте, Вергилий поясняет, что попавшие в круги со второго по пятый, – сластолюбцы, обжоры, скупцы и моты, – виновны в грехе невоздержанности, который считается менее тяжким, чем злой умысел (как указывает Аристотель в «Никомаховой этике»), и потому наказывается не в огненных стенах города Дита [417].