Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

На следующий день в Лиженск приехали два цадика, равви Израэль из Кожниц и равви Иаков Ицхак из Люблина, и остановились в доме равви Элимелека. После полуденной трапезы равви Элимелек послал за Фейвелом и сказал ему: «Теперь изложи свой иск».

«Нет у меня сил говорить», – тихо произнес Фейвел.

«Я даю тебе силу», – сказал равви Элимелек.

И Фейвел заговорил: «Почему мы стали слугами этого царства? Разве не говорит Бог в Торе: „Потому что сыны Израилевы – Мои рабы“. Так что, если даже мы находимся в чужих странах, Он должен дать нам полную свободу служить Ему».

Равви Элимелек произнес: «Ответ Бога мы знаем, ибо он записан в назидании Моисея и у пророков. Теперь обе стороны должны выйти, чтобы судьи могли быть беспристрастны. Так что выйди, равви Фейвел. А Тебя, Владыка мира, мы не в силах удалить, ибо славой Твоей полна вся земли и без присутствия Твоего никто из нас не может прожить и мига. Но знай, что и к Тебе мы будем беспристрастны».

После этого сидели трое судей молча с закрытыми глазами. Потом позвали Фейвела и вынесли приговор: «Фейвел прав». В тот же час в Вене был отменен суровый закон [488].

Если бы Диомед мог вещать из языка пламени, то зная – уж наверняка, – что даже богам свойственно заблуждаться, он, верно, сказал бы Данте: людская сущность не спасает нас от нечеловеческих мук, а у любого начинания есть теневая сторона, и пока длится «малый срок» нашей жизни, все в ней может перевернуться, когда замаячит впереди заветная гора, и не окажется тому разумных причин – разве что прихоть или воля, за которыми будет Некто или Нечто [489]. В разговоре с Данте Диомед мог бы повторить слова Улисса, но только звучали бы они из другого огненного языка, и Данте слышал бы в них не надменность гордыни, а отчаяние и ярость, так что выходит, и Леви вспоминал эту речь не потому, что она сулит спасение: наоборот, в ней – приговор, неправедный и непостижимый. Быть может, неизреченное Диомедом принадлежит той «гигантской, необъятной» сущности, присутствие которой Леви осознал и хотел поделиться своим открытием с Жаном.

Литература может обещать нам лишь одно: как бы мы ни пытались достичь самого дальнего ее горизонта, ничего у нас не выйдет. Но пусть любые трактовки неполны и невозможно поставить финальную точку, возвращение к знакомому тексту, перечитываем ли мы его или вспоминаем, расширяет перспективу, так что в «шальном полете» (как Данте называет странствие Улисса) нам всегда удается хотя бы немного глубже проникнуть в суть [490]. И как убеждается Улисс, к чему бы наша мысль ни пришла, результат окажется неожиданным. Много веков подряд слова превращают древний Вергилиев огонь в дебри смыслов: ничто не утрачивается, ничто не однозначно, и, может статься, когда все те же слова возвращаются к нам в нужный момент, они и в самом деле могут спасти, но только здесь и сейчас. У слов непременно есть другой, неуловимый смысл.

Франц Кафка в рассказе «В исправительной колонии» описывает аппарат для казни узников, который процарапывал на их телах странную надпись [491]. Лишь после того, как игла глубоко вонзалась в тело приговоренного, тот мог осознать характер своего преступления и причину наказания – в последний миг. Кафка умер за шестнадцать лет до того, как был построен Освенцим, и его аппарат, беспощадное орудие умерщвления, все же дает своеобразный ответ на вопрос «почему» – пусть нечитаемый и запоздалый. Освенцим ответа не давал. После освобождения в 1945 году Леви некоторое время оставался в положении писателя, живущего среди новых читателей. Но ответа не нашел и как ни стремился вернуться к обычной жизни, вопрос «почему» остался неразрешенным. Впрочем, улавливая отзвуки второго голоса, скрытого в раздвоенном языке пламени, Леви наверняка понял для себя, как вышло, что в аду, где побывал он, вопроса «почему» не существовало.

Меньше чем за год до смерти в своем обращении к римскому поэту Горацию Леви писал: «Мы живем дольше твоего, но ничуть не радостнее, опасностей вокруг нас не меньше, и неведомо нам, даруют ли боги день завтрашний на смену дням нашим прошлым. Нас тоже ждет встреча в царстве теней с Энеем, отцом нашим, с Туллом, с Анком и с тобой; и мы, дерзкие и самоуверенные, тоже вернемся во тлен и мрак» [492]. Вернувшись во тлен и мрак, – подобно Данте, Вергилию и Горацию, – Леви, как и они, продолжает говорить с нами в языке пламени. Как знать, не этот ли настойчивый голос – единственный истинный довод в защиту поэзии?

Поэзия не дает ответов, не может избавить от страданий, не воскресит любимых, не убережет нас от зла, не придаст нам моральных сил, не укрепит дух, не отомстит за жертву, не накажет обидчика. Все, что она может, – да и то при благосклонности звезд, – это облечь наши вопросы в слова, отозваться на наши страдания, воззвать вместе с нами к умершим, дать имена деяниям зла, научить нас рассудочно совершать месть или кару и сохранять доброту, даже если доброты в этом мире нет. О том же напоминает старинная еврейская молитва: «Господь, убери камень, что лежит посреди дороги, и да не споткнется о него вор, крадущийся в ночи» [493].

Сила поэзии знакома нам издавна, а может, и с тех самых пор, как существует язык, и знание это непостижимым образом становится явным в первых песнях «Чистилища». Несколько омрачает эту часть поэмы тщетная попытка Улисса достичь одинокой горы. По указанию Катона (стража Чистилища), Вергилий опоясывает Данте тростником, «как тот назначил» (произнося те же слова, что и Улисс в рассказе о своих странствиях). Стоя рядом с Вергилием на берегу, Данте видит по обеим сторонам приближающейся лодки с душами «какой-то белый блеск»: это крылья направляющего судно ангела; в рассказе Улисса он и его люди движутся вперед «на крыльях весел». Яркая речь Улисса в защиту собственного пылкого любопытства встречена холодным и красноречивым молчанием ангела, наставляющего все заблудшие души и возвращающего их на путь истинный. И еще до прибытия судна Данте косвенно противопоставляет свои ожидания тому, что ищет неустрашимый Улисс, который мчался по волнам вперед в то время, как душа его никак не могла покинуть берег:

А затем происходит удивительный эпизод.

Среди душ, сходящих с корабля, Данте узнает своего друга Каселлу, который в лучшие дни положил на музыку некоторые стихи Данте. В утешение собственной души, «которая, в земной / Идущая личине, так устала», поэт просит Каселлу вновь спеть для него – конечно, если тот «не отлучен / От дара нежных песен, что, бывало, / Мою тревогу погружали в сон». Каселла соглашается и начинает исполнять песнь на стихи, написанные Данте в годы их дружбы. В прозрачном прибрежном воздухе голос Каселлы настолько красив, что Вергилий и другие новоявленные обитатели Чистилища в восхищении собираются вокруг него. Они стоят и внимательно слушают, пока к ним не направляется старец Катон, который сердито требует, чтобы они возвращались к своим святым заботам, и напоминает о возвышенной цели этого странствия, повторяя наставления Господа Моисею: «Даже скот, мелкий и крупный, не должен пастись близ горы сей» [495].