Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

Моя гувернантка бежала из нацистской Германии в начале 1940-х годов, и когда после изматывающего путешествия ее семья прибыла в Парагвай, их встретили флаги со свастикой, развевавшиеся на причале в Асунсьоне. (Это было при военном режиме Альфредо Стресснера.) В итоге она оказалась в Аргентине, где мой отец и нанял ее в качестве гувернантки, чтобы ехать вместе с нами в Израиль, куда его направляли с дипломатической миссией. О своей жизни в Германии она рассказывала редко.

Печальная, тихая, в Тель-Авиве она практически не нашла друзей. Среди немногих, кто был, оказалась беженка из Швейцарии, с которой они иногда ходили вместе в кино; на предплечье у нее была татуировка с номером, не особенно разборчивым. «Не спрашивай у Марии, что это», – предупредила меня гувернантка без всяких объяснений. Я не спрашивал.

Мария татуировку не прятала, но старалась не смотреть на нее и не прикасаться. Я честно заставлял себя отводить глаза, но это было сильнее меня – как строка текста, которая просматривается в воде и манит ее расшифровать. Только став намного старше, я узнал о системе, которую нацисты использовали, чтобы опознавать своих жертв – прежде всего в Освенциме. Библиотекарь-поляк из Буэнос-Айреса, тоже выживший в Освенциме и носивший такую же татуировку, сказал мне однажды, что она напоминает ему шифры тех книг, которые он перебирал в муниципальной библиотеке Люблина, где служил помощником в далекой юности.

Есть на земле места, откуда возвращаются, только чтобы умереть.

13 декабря 1943 года двадцатичетырехлетний Примо Леви был арестован фашистской милицией и заключен в лагерь в Фоссоли, под Моденой. Поскольку он признался, что является «итальянским гражданином еврейской расы», спустя девять недель его вместе со всеми другими еврейскими узниками отправили в Освенцим. Всех отправили, – вспоминает он, – «даже детей и стариков, даже больных» [469].

В Освенциме Леви и пяти другим членам их химической команды было поручено выскребать днище вкопанной в землю топливной цистерны. Труд был изматывающим, нечеловеческим, опасным. Самым молодым в группе оказался студент из Эльзаса по имени Жан, ему было двадцать четыре года, и он выполнял работу Pikolo , курьера-секретаря, в запутанной до абсурда бюрократической системе лагеря. Выполняя очередное поручение, Жану и Примо Леви пришлось провести вместе час времени, и Жан попросил Леви поучить его итальянскому. Леви согласился. Много лет спустя, вспоминая этот эпизод в биографической книге Se questo è un uomo («Человек ли это?»), которая в Америке вышла под названием Survival in Auschwitz («Выжить в Освенциме»), он рассказывает, что ему каким-то неведомым образом вдруг вспомнилась «Божественная комедия», а именно эпизод с Улиссом. Пока они вдвоем шли к кухне, Леви на плохом французском пытался объяснить эльзасцу, кто такой Данте, как построена «Божественная комедия» и почему обманувшие троянцев Улисс и его друг Диомед обречены вечно гореть в двойном пламени. Леви начал зачитывать Жану восхитительные строки:

И всё. Память подводит нас в благополучные времена, да и в самые суровые ведет себя не лучше. На ум приходят фрагменты, обрывки фраз, но этого мало. И тут Леви вспоминает еще строку – «Ma misi me per l’alto mare aperto»:

Жан ходил в море, и Леви уверен, что прежний опыт позволит ему понять всю экспрессивность этого misi me , звучащего гораздо сильнее, чем je me mis в «приблизительном» переводе Леви на французский; misi me – это когда готов броситься через ограждение, вперед, к тому, что так светло́ и манит: «Как живы и как далеки сейчас от нас эти воспоминания!» Краткая передышка вот-вот завершится, Леви вспоминает еще несколько строк:

И вдруг стихи начинают звучать у него в голове, как будто он сам слышит их в первый раз, «как будто ангел вострубил, как будто раздался глас Божий». На какой-то миг Леви забывает, кто он и где находится. Он пытается растолковать Жану зачитанный текст. Затем вспоминает еще:

Дальше строк не хватает. «Я бы отдал сегодняшний суп, лишь бы вспомнить, что идет за „такой огромной“», вспомнить финал. Леви закрывает глаза, грызет ноготь. Поздно, они уже дошли до кухни. И тут память бросает ему россыпь строк, как монеты нищему:

Леви останавливает Жана: для него жизненно важно, чтобы молодой человек дослушал и понял слова «как назначил Кто-то», пока еще не поздно; завтра один из них может умереть или они просто больше не встретятся. Он должен объяснить ему «про очень важный, такой гуманный смысл этих слов, наверняка звучавших анахронизмом в средневековье, и про этого гигантского, необъятного „Кого-то“, к которому – я вдруг, словно по наитию, понял это сейчас – и должны быть обращены все наши „почему“».

Они встают в очередь «в толпе голодных и оборванных «супоносов» из других команд». Слышат объявление о том, что суп сегодня из капусты и репы. И Леви вспоминает последнюю строку:

Что же скрывает поглотившая Улисса волна, кого Леви называет «гигантским, необъятным», о чем хочет поведать?

Едва ли на долю читателя выпадало пережить нечто более значительное по сравнению с тем, о чем пишет Примо Леви. Не знаю даже, как это охарактеризовать и уместно ли здесь сравнение, ибо есть вещи, которые язык назвать не в состоянии. Но пусть даже вся полнота того, что можно испытать, останется невыраженной: язык в особые минуты озарения позволяет нам прикоснуться к неизъяснимому. Во время странствия Данте не раз сетует на то, что ему недостает слов; их отсутствие как раз и помогает Леви открыть в дантовских строках нечто от его собственного немыслимого положения. Виденное Данте воплотилось в словах поэмы; опыт Леви – в словах, ставших осязаемыми или растворившихся в живой материи, канувших в нее. Заключенных в лагере лишали абсолютно всего, их тела и лица истощались до неузнаваемости, имена заменялись номерами, выколотыми на коже; слова на миг воссоздали нечто, казалось отобранное навсегда.