Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

Пусть смерть настигает нас за кулисами, пусть она анонимна или теряется среди многих других, пусть есть утешение и возможность укрыться от посторонних глаз, похоже, нам по-прежнему совсем не хочется умирать. В 2002 году Джереми Уэбб, редактор журнала New Scientist , предложил читателям разыграть приз: предполагалось, что тело того (или той), кто выиграет, после смерти будет специальным образом подготовлено и подвергнется медленной заморозке до рекордно низкой температуры в Мичиганском институте крионики, где будет бессрочно храниться в жидком азоте. «Хотя сперму, эмбрионы, вирусы и бактерии уже замораживали, а затем возвращали к жизни, большие объемы плоти, костей, мозговых тканей и крови представляют более сложную задачу. При температуре меньше –196 °C не происходит распада и других биологических процессов, – объяснял Уэбб. – Идея в том, что вы остаетесь в глубокой заморозке до тех пор, пока технологии не достигнут такого уровня, чтобы вас можно было воскресить» [461].

Вопросы «Что станет с нами?», «Исчезнем ли мы навсегда?», «Можно ли восстать из могилы?» подразумевают много иных концепций смерти. Считаем ли мы ее последней главой или видим в ней начало второго тома, пугает ли она нас, поскольку нам ничего о ней не известно, или же мы верим, что потом нам воздастся за наши земные дела, печалимся ли мы заранее при мысли о небытии или сочувствуем тем, кого придется покинуть, – в наших глазах смерть как состояние, в котором мы оказываемся (или в котором нас уже нет), диктует представление о себе как о действии, итоговом или чему-то предшествующем. «Если я здесь заблуждаюсь, веря в бессмертие человеческой души, – непривычно просто писал Цицерон в I веке до н. э., – то заблуждаюсь я охотно и не хочу, чтобы меня лишали этого заблуждения, услаждающего меня, пока я жив» [462].

Не имея возможности осмыслить собственную смерть, с возрастом мы неуклонно и все отчетливее ощущаем, что рядом никого нет. Прощаться становится нелегко. При каждом расставании нас не покидает смутное подозрение, что это, может быть, в последний раз; и пока можно, мы стоим на пороге и машем рукой. Мы не хотим мириться с мыслью о полном небытии. Не верим в абсолютную силу разложения. Наше неверие утешительно для верующих. Святой Бернард, моля Святую Деву о спасении Данте, просит ее: «Развей пред ним последнюю преграду / Телесной мглы своей мольбой о нем / И высшую раскрой ему Отраду» [463].

Сенека (которого Данте, конечно же, читал, но в «высоком замке» Лимба удостаивает лишь краткого эпитета «нравоучительный») изучил труды греческих стоиков, но в собственной жизни не следовал их прекрасным заветам. И все же в своих текстах он со стоической сдержанностью замечает, что смерть не должна нас пугать. «Нет, не мало времени мы имеем, – обращается он, точно меняла, к своему другу Паулину, заведовавшему зернохранилищем в Риме, – а много теряем. Жизнь дана нам достаточно долгая, и ее с избытком хватит на свершение величайших дел, если распределить ее с умом» [464]. Разумеется, такие идеи в Риме первого века новой эры не были в новинку. С самых древних времен загробная жизнь в представлении римлян зависела от того, насколько хорошо (или плохо) распоряжались мы ею в этом мире.

Идея продолжения этой жизни, континуума, врожденного бессмертия изящно сформулирована в надписи, включенной в Corpus Inscriptionum Latinarum , грандиозное собрание латинских эпитафий: «Я есть прах, прах есть земля, земля суть богиня, поэтому я не мертва» [465]. Религиозные догмы, гражданское право, эстетика и этика, философия «высоколобая» и приземленная, мистицизм – все опирается на этот простой силлогизм.

Если мертвые не исчезают совсем, было бы правильно поддерживать с ними отношения: это шанс обратиться к ним, но прежде всего возможность говорить, открывающаяся для них самих, и в «Божественной комедии» они ею пользуются. Самые ранние литературные примеры подобных диалогов обнаруживаются на древних могильных плитах с надписями, которые вполне могут быть вложены в уста мертвецов: такие надгробия описывает Данте, попав в инфернальный город Дит [466]. К наиболее древним захоронениям, встречающимся в итальянском ландшафте, относятся некрополи, построенные этрусками и украшенные изысканными изображениями погребальных церемоний и самих усопших. Римляне продолжили обычаи исчезнувшей этрусской цивилизации и стали наносить на надгробные плиты надписи. Сначала это было просто имя того, кто умер, сдержанные хвалебные слова, а также адресованные его или ее душе пожелания легкого пути («Да будет земля тебе пухом!») и вежливое обращение к постороннему («Привет тебе, мимо идущий!»). Краткость и впредь будет особенностью эпитафий, но со временем они станут менее консервативными, более лиричными, будут иллюстрировать беседу с ушедшим другом или родственником либо через мотив неизбежной смерти поддерживать связь мертвых с живущими. Впрочем, в самых сокровенных чувствах и глубокой скорби, если они облечены в слова, начинает проявляться искусственность. Так что в итоге эпитафия стала литературным жанром, младшей сестрой элегии.

В первой главе романа Джорджо Бассани «Сад Фин-ци-Контини» компания друзей оказалась в этрусском некрополе, расположенном к северу от Рима. Незнакомая девочка спросила при них отца, почему древние могилы «не такие печальные», как те, которые появились не так давно. «Это понятно, – ответил отец. – Те, кто умер недавно, нам ближе, поэтому мы любим их больше. Этруски, видишь ли, умерли слишком давно… это как если бы они никогда не жили, как будто они всегда были мертвыми» [467].

Не важно, мало или много времени отделяет нас от умерших, – они всегда пробуждали в нас любопытство, ведь нам известно, что рано или поздно мы к ним присоединимся. Мы хотим знать, как все устроено, но также и чем все кончится. Пытаемся представить мир, в котором нас уже нет, – с мучительными усилиями придумываем рассказ без рассказчика, сцену без зрителя. Данте виртуозно все перевернул: вообразил мир, в котором он сам существует, зато нет всех остальных, или, точнее, он еще живет, а остальные мертвы. Он наделил самого себя способностью исследовать смерть с точки зрения живущих, блуждая среди тех, кому окончательный ответ, мрачный или радостный, уже дан.

«Божественная комедия» – поэма без точки в конце. Ее завершение – это ее же начало, ибо лишь после финального откровения, когда Данте наконец узрел невыразимое, он может приступить к пересказу событий этого странствия. Борхес незадолго до своей смерти в Женеве в 1986 году придумал рассказ (который так и не успел написать) о Данте в Венеции, замышляя его как продолжение «Божественной комедии». Он никогда не говорил, каким это продолжение ему виделось, но, быть может, во втором томе Данте продолжил бы свое хождение на земле, где и умер бы, и его душа скиталась бы по бренному миру, общаясь с современниками. Все-таки во время тягостного изгнания он, как любой отверженный, неминуемо должен был ощутить себя призраком среди живущих.