Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

Ислам сулит после смерти кары неверным и блага верующим. «Мы приготовили для неверующих цепи, оковы и пламя. / А благочестивые будут пить из чаши вино, смешанное с камфарой. / Рабы Аллаха будут пить из источника, давая ему течь полноводными ручьями. / Они исполняют обеты и боятся дня, зло которого разлетается. / Они дают пищу беднякам, сиротам и пленникам, несмотря на любовь к ней. / Они говорят: „Мы кормим вас лишь ради Лика Аллаха и не хотим от вас ни награды, ни благодарности! / Мы боимся от своего Господа того Мрачного и Томительного дня“». Страх принесет пользу: когда умрет плоть, Всевышний вознаградит верующих одеждами шелковыми, креслами, чтобы в них возлежать, тенистыми деревьями, плодами, блюдами серебряными и чашами с имбирной водой, кои подавать будут юные отроки, блистательные, точно жемчужная россыпь. В XII веке Ибн Араби пояснял, что про́клятые «в столь безобразные формы вмещены будут, что обезьяны и свиньи покажутся того краше». Накопление богатств препятствует вечному блаженству: Абу Хурайра, сподвижник Мухаммада, донес до нас слова Пророка о том, что верующие, если они бедны, войдут в рай на полдня раньше богатых [447].

День Воскресения, или Яум аль-Кыйама (иначе называемый Яум аль-фасал , то есть Судный день, или Яум аль-дин , День религии), когда человечеству предстоит свидетельствовать о своих деяниях, в 75-й суре Корана упомянут особо. «Одни лица в тот день будут сиять / и взирать на своего Господа. / Другие же лица в тот день будут омрачены. / Они будут думать о том, что их поразит беда». Точная дата этого грозного события не названа (ее знает лишь Всевышний, и даже Пророку не дано ее изменить), но в этот день мертвые поднимутся, даже если стали «камнями, или железом, / или другим творением», в котором трудно представить жизнь. Дню Воскресения будут предшествовать важные предзнаменования: явление аль-Масих ад-Дадджаля, лжемессии; опустение Медины; второе пришествие Исы (чья фигура в исламской традиции тождественна Христу), который одержит победу над Дадджалем и всеми ложными верованиями; племена Гога и Магога вырвутся на свободу; за захватом Мекки последует разрушение Каабы; все истинно верующие умрут при дуновении южного ветра. И тогда все стихи Корана будут забыты, знание, дарованное исламом, канет в небытие, демоническое чудовище выйдет к выжившим, и они будут участвовать в неистовой сексуальной оргии, огромная черная туча покроет землю, солнце взойдет на западе, и ангел Исрафил, протрубив в первый раз, умертвит всех живущих. Наконец, раздастся второй глас трубы, и мертвые воскреснут [448].

Испанский ученый Мигель Асин-Паласьос считал, что Данте мог быть знаком с исламской эсхатологией по латинским переводам хадисов, которые делались в Кордове. И хотя суждения Асин-Паласьоса относительно исламского влияния в «Божественной комедии» многими оспаривались, критики были вынуждены признать возможность «проникновения исламских мотивов в христианскую мысль Средневековья». Основной тезис сразу кажется очевидным: из Аль-Андалуса (цивилизации, в которой поддерживался живой диалог трех представленных в Испании культур – исламской, христианской и иудейской) исламские тексты, переведенные на латынь, легко могли достигать культурных центров Италии, где их точно не обошел бы вниманием такой «всеядный» читатель, как Данте. Среди этих текстов выделяется «Послание о прощении», сатирический экскурс в небесные и адские сферы, сочиненный сирийским поэтом XI века Абуль-Ала аль-Маарри и прочно ассоциирующийся у западного читателя с диалоговым дискурсом потустороннего мира в «Божественной комедии». Автор «Послания» насмехается над неким знакомым ему педантичным грамматистом, который после смерти, преодолев все препоны загробной бюрократии, начинает разговаривать со знаменитыми поэтами, философами и еретиками прошлого и даже с самим дьяволом [449].

Различая «вторую кончину» и первую, исламские авторы трактовали смерть как позитивное событие, венчающее жизнь праведника. В собрании текстов X века, написанных безвестными членами тайного братства, действовавшего в Басре и Багдаде под названием «Ихван ас-Сафа», или «Братья чистоты и друзья верности», есть сочинение под названием «Отчего мы умираем», описывающее наступление смерти через ряд развернутых метафор. Тело – корабль, мир – море, смерть – берег, к которому мы направляемся; мир – скаковой круг, тело – благородный конь, смерть – финишная черта, у которой Бог есть царь, раздающий награды; мир – поле для посевов, жизнь – череда времен года, потустороннее – гумно, где зерна отделяются от плевел. «Потому, – гласит этот текст, – смерть есть мудрость, милость, благо, ибо предстать перед Всевышним можем мы, только расставшись с плотской своей оболочкой и отделившись от тела» [450].

Несомненно, представление о дне Воскресения в исламе отчасти совпадает с христиански видением. Как сообщает святой Ириней, один из отцов христианской Церкви, живший во II веке, святому Иоанну Патмосскому откровение явилось в последний год царствования Домициана – 95-й или 96-й от Рождества Христова. Иоанна Патмосского принято отождествлять (причем ошибочно) с Иоанном Богословом, возлюбленным учеником Христа, который в старческие годы предположительно удалился на пустынный каменистый Патмос, чтобы облечь свое видéние в слова [451].

Апокалипсис от Иоанна – захватывающий, таинственно-поэтичный текст, изображающий смерть не как конец всего, а как веху в битве добра со злом. В основе конструкции – мистическая цифра 7: семь букв, семь печатей, семь труб, семь видений, семь чаш и, наконец, семь новых видений. На мучительный вопрос «что будет с нами?» книга от Иоанна отвечала обилием устрашающих сцен, демонстрировавших, «чему надлежит быть вскоре» (Откр 1, 1), и увлекала читателей их истолкованием. Таинства откровения изображены здесь в виде закрытой книги, скрепленной семью печатями, обетованное постижение смысла символизирует открытая книга, которую ангел протягивает Иоанну, чтобы тот ее проглотил, и в этом – метафорическое отражение эпизода Книги пророка Иезекииля (2, 10), когда пророку также дается книга, или свиток, который «исписан был внутри и снаружи, и написано на нем: „плач, и стон, и горе“». Так божественное откровение представало одновременно невразумительным (скрытым под печатями) для неверующего и понятным («удобоваримым») для того, кто верит. Это один из самых древних и устойчивых образов, олицетворяющих чтение: текст поглощают, чтобы его постичь, сделать частью собственного тела.

Наиболее ранняя из известных трактовок Апокалипсиса, изложенных на латыни, была предложена в IV веке Викторином, епископом Петавии, в Штирии (нынешней Австрии), который был подвергнут мученической смерти при императоре Диоклетиане. Комментарии к Библии, составленные Викторином, не сохранились, за исключением фрагментов его толкования первой и последней книг – Бытия и Апокалипсиса. Веря, что гонения на христиан подтверждают приближение конца света, Викторин видел в Откровении Иоанна предвестие современных ему событий, кульминация которых наступит (как он полагал) через тысячу лет после начала Христова царствования [452].