Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

Приглашая Данте в «вечные селенья», Вергилий обещает показать поэту «древних духов, бедствующих там» и молящих «о новой смерти», наступлении окончательного небытия, о котором возвещено в Откровении Иоанна Богослова, или в Апокалипсисе [442]. Святой Иоанн, составитель этой книги, пророчит, что в назначенный день мертвые восстанут для Страшного суда и будут искать свои имена в непостижимой Книге жизни: если их не окажется на ее страницах, значит, им суждено вечно гореть в адском пламени. «И смерть и ад повержены в озеро огненное, – пишет Иоанн. – Это смерть вторая» (Откр 20, 14).

В христианской Европе корни аллегорической иконографии Смерти уходят глубоко в прошлое: к примеру, оживший скелет, изображенный в помпейской мозаике, начал свой роковой танец в период раннего Средневековья – с тех пор он так всех за собой и зовет, старых и молодых, богатых и бедных (он, или она, поскольку в романских языках Смерть связывается с женским началом). Образ Смерти не везде устрашающий. Так, Юкио Мисима в 1967 году писал:

Японцы – это люди, которые в основе своей повседневной жизни всегда осознают смерть. Японский идеал смерти ясен и прост, и в этом смысле он отличается от отвратительной, ужасной смерти, какой она видится людям Запада. Средневековое европейское изображение смерти – Отец Время, который держит в руках косу. Такие образы никогда не привлекали японцев. Японский идеал смерти отличается также и от идеала такой страны, как Мексика, в городах которой, на заброшенных улицах, до сих пор можно видеть поросшие буйной зеленью мертвые развалины ацтекских и толтекских храмов. Японское искусство обогащает не жестокая и дикая смерть, а скорее смерть, из-под ужасающей маски которой бьет ключ чистой воды. Этот ключ дает начало многим ручейкам, которые несут свою чистую воду в наш мир [443].

Радостно ли ожидание смерти, или при мысли о ней бросает в дрожь, вопрос остается прежним: что ждет нас за последним порогом и существует ли он? Представление о четырех благородных истинах, которое проповедовал Будда, позволяет вырваться из бесконечного круга смерти и перерождения, и сам Будда первым его преодолел. После смерти (или Parinibbana , что означает «полное завершение земного существования») Будда продолжил бытие, которое для его последователей есть «сущее в не-сущем». Пришедший после него Майтрейя, или Меттея, чтобы просветить своих учеников и показать им, каким будет грядущий мир, составил поэтическое «Пророчество» и предсказал в нем «пять утрат», которых надо ждать, когда умрет последний Будда: «Забыты будут опыт и система, так знаний обретение прервется, и символов не станет, и реликвий». Повсеместность небытия знаменует век, в котором истина будет недостижима для человека. Конец всему наступит, когда последний жрец нарушит святые заповеди, память о священных текстах померкнет, облачение и атрибуты монахов потеряют смысл, а все буддистские реликвии погибнут в огне. «Когда кальпа , или мировой цикл, упразднится», – гласит священный документ [444].

Зороастрийцы считали смерть творением злого духа Ангра-Майнью. Сначала мир существовал в течение двух следовавших одна за другой эпох, каждая продолжительностью три тысячи лет, сначала в форме духа, затем – материи, пока не явился злой дух и не принес болезни вместо здоровья, уродство вместо красоты, смерть вместо жизни. Спустя три тысячи лет, приблизительно между 1700 и 1400 годом до н. э., в Персии родился пророк Заратустра (или Зороастр), огласивший божественное откровение, познав которое человечество сумеет победить Ангра-Майнью. Священная книга зороастризма, «Зендавеста», сообщает, что нынешнее время будет длиться еще три тысячи лет с момента смерти Зороастра, и к концу его зло будет навеки побеждено. До тех пор смерть каждого индивида будет на шаг приближать этот благословенный миг, который в зороастризме называют Фрашо-керети [445].

В иудео-христианской традиции наиболее ранние примеры апокалиптических сочинений прослеживаются с конца V столетия до н. э., когда, как учит Талмуд, каноническое иудейское пророчествование исчерпало себя с уходом последних пророков – Малахии, Аггея и Захарии [446]. Но пророческие видения продолжали жить, хоть и звучали не из единственных уст, и произносились не пророком, оглашающим свое имя, а безлично или под именами, заимствованными у древних мудрецов. За исключением Книги пророка Даниила, все прочие новые пророческие сочинения стали составной частью Аггады, свода иудейских текстов, главным образом талмудических, раскрывавших запретные темы. Классическая пророческая литература описывала события, которые произойдут из-за неправедных поступков людей, и случится это, когда наступит конец времен и возвещено будет о приходе незакатного золотого века. В этих катаклизмах языческие царства настигнет крах, а избранный народ ждет искупление и возвращение из изгнания в Землю обетованную, после чего установятся повсюду мир и справедливость. Не отвергая эти предвестья, новые пророки объявили войну: не только смертную вражду Божьего народа и неверных, но и грандиозную битву сверхъестественных сил добра и зла. В ранних библейских пророчествах Искупителем выступал сам Господь; в более поздних сообщалось о пришествии Мессии, который воплотит в себе человеческое и божественное начала. Эти новые пророческие писания, безусловно, должны были питать веру, зарождавшуюся в последователях Христа.

Ветхий Завет учит, что общение человека с Богом возможно только при жизни. После смерти – в царстве, где, в соответствии с иудейской традицией, язык под запретом, – связь с божественным прерывается. «Ни мертвые восхвалят Господа, ни все нисходящие в могилу» (Пс 13, 25), – сказано в Псалтире. Все, что можно совершить в угоду Господу, осуществляется, пока мы пребываем в земном мире, или никогда. Но в I веке до н. э. среди иудеев стали распространяться некоторые более обнадеживающие представления. Существование загробной жизни, воздаяние за дурные и благие дела и идея телесного воскрешения (все это, хоть и в зачаточном виде, прослеживается в канонических текстах) стали постулатами иудейской веры. Через них утверждалось божественное присутствие даже после умирания плоти, людям было обещано бессмертие, и это наполняло огромной значимостью все, что человек совершал в настоящем. Убеждения древних, усвоенные и преображенные в череде экзегетических версий, вершиной которых является Откровение Иоанна Богослова, служат стержнем дантовской «Божественной комедии». В представлении Данте, мы, живущие, в ответе за свои поступки и за свою жизнь на земле и выше и сами готовим себе воздаяния и кары, покуда движемся по жизненному пути к неизбежному концу. Тем самым декларируется главный принцип пребывания личности в этом мире. Поэт полагает, что в последующей жизни мы не обречены на немоту: мертвые сохраняют дарованную им способность говорить и могут выразить словами все, что с ними произошло.