Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

По прошествии четырнадцати лет отцы христианской Церкви, собравшись в Иерусалиме, решили, что язычникам больше не нужно совершать обрезание (то есть становиться иудеями) перед обращением в веру Иисуса. Когда совет завершился, Павел отправился в Антиохию, куда вскоре прибыл и Петр. Поначалу Петр ел вместе с язычниками антиохской Церкви, но с появлением иудеев из иерусалимской Церкви стал сторониться языческого стола, «опасаясь обрезанных» (иудейских членов общины), которые потребовали, чтобы христиане из язычников принимали пищу по иудейским законам. Павел, осерчав на Петра, не желавшего помнить, что за столом Христовым сидеть полагалось единственно с верой, «противостал ему»: «Если ты, будучи Иудеем, живешь по-язычески, а не по-иудейски, то для чего язычников принуждаешь жить по-иудейски?» (Гал 2, 12; 11, 14).

Святой Иероним в своем толковании Послания Павла, а также в письме к Августину, написанном в 403 году, утверждал, что из этого эпизода не следует, будто между двумя апостолами в самом деле был спор. Не решаясь признать, что два отца Церкви прилюдно разыграли дидактическое действо, Иероним все же отвергает возможность догматических расхождений между ними. Он считает, что в споре лишь выявляются разные точки зрения и ни один из апостолов не проявляет двоедушия, а противоположность взглядов лишь иллюстрирует основной тезис [508]. Августин смотрел на это иначе. Признав, что на совете в Антиохии была допущена хоть толика лицемерия, полагает он, пришлось бы также признать, что ложь могла проникнуть в религиозные догмы, а следовательно, в Писание. Больше того: упреки Павла, адресованные Петру, небеспочвенны, ведь старые иудейские обряды при обращении в новую веру теряли смысл; а значит, обоим спорящим ни к чему было притворяться. В представлении Августина выходит, что Петр не замечал собственного лицемерия, пока Павел не открыл ему истину. Как бы то ни было, в поступках верного христианина нет оправдания лукавству.

В таком случае, будет ли скрытой правдой ложь художественного вымысла? Или все придуманные истории отвлекают нас от правды, и только она одна должна стать нашей главной заботой? В «Исповеди» блаженный Августин рассказывает, как в ранней юности на ученической скамье читал латинских классиков: «Меня заставляли заучивать блуждания какого-то Энея, забывая о своих собственных; плакать над умершей Дидоной, покончившей с собой от любви, – и это в то время, когда я не проливал, несчастный, слез над собою самим, умирая среди этих занятий для Тебя, Господи, Жизнь моя». Если бы молодому Августину запретили читать книги, он «загрустил бы… потому что не мог бы читать книгу, над которой грустил». Августин в преклонных годах полагает, что полотнища, свисающие над входом в школы, где изучают словесность, «это не знак тайны, внушающей уважение; это прикрытие заблуждения» [509].

Когда Данте впервые видит Гериона, ему кажется, что облик чудовища – «чудесный и для дерзостных сердец». Лишь узнав от Вергилия, что за тварь перед ними, поэт понимает ее сущность.

Вергилий обращается к истории: Томирис, царица массагетов, перешла горы и победила Кира, персидского царя; греки обманом проникли за стены Трои. Но Герион еще более коварен. Легенда гласит, что когда-то он был иберийским царем с тремя огромными туловищами, соединенными в пояснице, и привечал путешественников, а затем грабил их и убивал. Данте сохраняет имя, но меняет черты: Герион – создание, напоминающее змея из райского сада, искусителя Евы, из-за которого люди познали падение [510].

Спор о связи вымысла с истиной происходит на третьем уступе Чистилища: здесь Данте встречает венецианского ученого и «придворного», ломбардца Марко, который очищается от греха гнева в удушающем дымном облаке. Он излагает поэту свой взгляд на свободу воли. Если на свете все предопределено, то и в грехе не может быть правды или заблуждения, а гнев – это всего лишь непроизвольный ответ на неизбежное стечение обстоятельств. Но как бы широко ни распространялись всеобщие законы, организуя порядок вещей, внутри очерченных границ у человека есть выбор. Звезды могут влиять на наши поступки, но последнее решение всегда за нами, светила за него не в ответе.

Ломбардец Марко считает, что мироздание практически безразлично к нашим поступкам: мы сами придумываем законы, которым вынуждены следовать. Если так, то художественный вымысел (то есть мир, созданный воображением, как мир «Энеиды» для Августина и Данте или мир «Божественной комедии» для нас) властен над нашим видением и пониманием мира. А язык – инструмент, посредством которого воображение являет нам себя и сообщает нашу мысль другим, – не только содействует нашим усилиям, но и воссоздает ту реальность, которую мы пытаемся донести до других.

Через четыре столетия после Данте Дэвид Юм (о котором мы уже говорили) пересматривает этот вопрос с позиций эпохи Просвещения. В своем «Трактате о человеческой природе» он пишет, что люди придумали основные естественные законы, «как только увидели, что общественный строй необходим для их совместного существования, и нашли, что поддерживать взаимное общение, не налагая какой-либо узды на свои естественные стремления, невозможно», но далее добавляет, что придумать другие законы мы бы и не могли, ибо они нужны, чтобы объяснить мироздание, которое мы населяем [512]. Подобно любым нормам, законы природы можно нарушить, но это не происходит беспорядочно или в произвольное время.

Рассуждает Юм и об истине. Она сродни закону, которым можно пренебречь, но никому не дано пренебрегать им постоянно. Если вопреки истине я буду называть «белым» все, что является «черным», то «белое» в моих устах будет в итоге восприниматься как «черное», и слова, смысл которых я намеренно искажаю, от частого употребления попросту изменят значение. Таким образом, источник нравственных законов должен обусловливаться понятием истинного, корениться в нашем сознании и выражаться в общепринятой форме: Юм называет это « нравственной обязательностью » [513]. В противном случае нравственность становится весьма относительным понятием, так что доводы, оправдывающие, например, пытки в соответствии с каким-нибудь личным «естественным законом» Сталина или Пиночета, будут казаться такими же убедительными, как и их контраргументы. Свободная воля позволяет ставить вопрос о том, с благом или со злом сопряжен тот или иной поступок, исходя из «нравственной обязательности», и не важно, виновен или невиновен тот, кто этот поступок совершает.