Альберто Мангель - Curiositas. Любопытство

Но как различает фея два вида вранья? Длинноносая ложь Пиноккио – это упрямое нежелание признаваться в каких-либо поступках. В результате длиннющий нос деревянного мальчишки мешает ему свободно передвигаться и даже не дает выйти из комнаты. Это вранье по принципу status quo : выдумки буквально пригвоздили его к месту – он не говорит правду о том, что сделал, и не может двигаться дальше, заводит себя (и сюжет) в тупик. Как и ложь политиков и финансистов, вранье Пиноккио расшатывает саму реальность, в которой он существует, и губит даже то, что следует хранить как зеницу ока. И приключения Пиноккио, и дантовская «Божественная комедия» показывают, как принятие окружающей реальности от главы к главе, от песни к песни ведет нас к открытию нашего истинного «я». Отрицая реальное, невозможно говорить правду.

Что такое «коротконогое» вранье, Лазурная фея не поясняет, но представить себе его мы можем. В пятой песни «Рая», в изменчивом небе Луны, Беатриче рассказывает Данте о том, как высшая милость в открывающемся «благе движется вперед». Фреччеро обращает внимание на слова Фомы Аквинского в одном из комментариев к «Сентенциям» Петра Ломбардского, который пишет, что дух должен устремляться к Богу через разум и любовь, но в нашем грехопадении сила постигающего разума превосходит силу любви [521]. А коль скоро мы видим благо куда охотнее, чем сами его совершаем, то и по жизни идем, волоча одну ногу. Точно так же Данте описывает собственное движение в начале «Божественной комедии», когда он выходит из сумрачного леса и видит остроконечную гору в свете зари:

Боккаччо в своих комментариях к поэме придерживается буквальной трактовки и объясняет эту хромоту просто-напросто тем, что во время восхождения одна нога естественным образом всегда оказывается ниже второй. Однако Фреччеро, рассуждая о символических функциях частей тела с научных позиций, трактует дантовский образ как изображение души, движущейся вперед на двух «ногах», то есть опираясь на разум и чувства – так же как в жизни нас несут вперед ноги, на которых мы ходим по земле. Вслед за учеными мужами эпохи Данте, полагавшими, что более сильная нога ( pes firmior ) – левая, Фреччеро считает, что с правой ногой связан интеллект («начальная стадия выбора, процесс понимания, рассудок»), а с левой – сфера чувств. Срастаясь с землей, левая нога мешает путнику идти вперед, отрешившись от земных забот и направив свои мысли ввысь.

Без помощи свыше поэт не в силах сполна достичь блага, но продолжает внутреннюю борьбу: хромота его под влиянием пылкой любви приходится на левую ногу, не желающую отрываться от чувственной почвы, но разум движет правой ногой и заставляет идти вперед, к встрече со сверхъестественным; Данте должен приложить все силы своего разума, чтобы его смутные ощущения и неясные предчувствия сложились в нечто целостное. Он знает, что видит сейчас «как бы сквозь тусклое стекло, гадательно, тогда же лицем к лицу», как проповедовал апостол Павел, и верит в обетованное: «Тогда позна́ю, подобно как я познан» (1 Кор 13, 12). Эти слова святой Павел произносит в своей речи, посвященной милосердной любви – той любви, о которой Беатриче говорит, рисуя образ движущихся ног, и которая ныне связывает Данте с делами земными. Чтобы сохранить верность тому, что Данте было позволено увидеть, он должен, с одной стороны, не забывать о милосердии, о «теплоте любви», дарованной ему, а с другой – заботиться об остроте собственного ума, чтобы выразить в словах ожидающее его видение. Беатриче говорит ему так:

Пока Данте будет приближаться к заветной цели, его любовь обратится к неизреченному Высшему благу, а разум снизойдет до таких же, как и он сам, странников земных. Данте понимает: чтобы объять видение и одновременно описать его, ему придется солгать – но это будет правдивая ложь, «неложные грезы» [524], придется создать громаду наподобие Гериона, но только возносящую, а не предающую самое себя. И тогда, как все истинные поэты, признающие за собой несовершенство ума и сдержанность чувств, Данте уготавливает нам, своим читателям, «коротконогую» ложь, чтобы и мы стали причастными к этому странствию и с надеждой продолжали свои искания.

Знание, которого ищут авторы через чувства и разум, сокрыто в конфликте между постигаемым и воображаемым; это эфемерное знание переходит к нам, их читателям, в новом конфликте между нашей реальностью и реальностью на книжной странице. Опыт, накопленный миром, и опыт, несомый словом, оспаривают между собой влияние на наши разум и чувства. Мы хотим знать, где находимся, поскольку нас интересует, кто мы есть: мы волшебным образом верим, что контекст и содержимое взаимообусловлены. Мы животные, осознающие себя, – быть может, единственные на планете, – мы способны осваивать этот мир, задавая вопросы и облекая свое любопытство в слова, о чем свидетельствует литература. В непрерывном процессе взаимодействия мир преподносит нам удивительные явления, которые мы превращаем в рассказы, а они, в свою очередь, привносят в мир чувство сомнения и незавершенности, ведущее к новым вопросам. Мир дает нам ключи для его постижения, и мы выстраиваем эти ключи в виде повествований, которые кажутся нам правдивее самой правды, сочиняем на ходу, и то, что мы говорим о реальности, нашей реальностью становится. «Благодаря тому, что я познал все существующее, оно не существует больше, – говорит Дьявол у Флобера в «Искушении святого Антония». – …Форма, быть может, – заблуждение твоих чувств, Субстанция – воображение твоей мысли. Если только, коль скоро мир есть вечное течение вещей, видимость не есть, напротив, самое истинное, что существует, иллюзия – единственная реальность» [525]. Иллюзия – единственная реальность: вероятно, именно это мы имеем в виду, говоря, что автору виднее.

Работая над этой книгой, я пользовался многими изданиями «Божественной комедии» Данте и комментариями к ней. Лучшее итальянское издание, на мой взгляд, подготовлено Анной Марией Кьяваччи Леонарди и впервые опубликовано в издательстве «Mondadori» в 1994 году. На английском языке музыкальность и полновесность оригинала наиболее точно, как мне представляется, удалось передать У. С. Мервину, который, увы, перевел лишь «Чистилище» и две песни «Ада», сославшись на то, что не испытывает симпатии к святому Бернарду и не хотел бы терпеть его общество на протяжении значительной части «Рая». Отмечу, что вместе с Данте, duca, signore e maestro [526], по этим страницам меня вели и другие авторы: Платон, блаженный Августин, Фома Аквинский, Монтень, Юм, а также безвестные создатели Талмуда присутствуют здесь более зримо, чем во всех моих предыдущих книгах, где места верховных божеств занимали Льюис Кэрролл, Флобер, Сервантес и Борхес.