Людмила Салдадзе - Ибн Сина Авиценна

Постепенно пройдя все ступени, человеческая душа, [разделенная на две противоположности: животную и разумную, — становится сверхдушой, то есть достигает высшей гармонии, слияния с объектом Любви — Истиной.

Еще сильнее и ярче путь к совершенству осуществляется тогда, считает Ибн Сина, когда прекрасный образ любви по каким-то причинам недосягаем, превращается в идеал, мечту. Примеры такой любви Мы знаем. Это — любовь Дон-Кихота Дульсинее, культ Прекрасной дамы в поэзии трубадуров, любовь Данте к Беатриче, Тариэля и Нестан-Дареджан (Ш. Руставели «Витязь в тигровой шкуре»). Идея любви как никогда не осуществленного Желания — чисто восточное понимание любви, когда она становится движущей силой самоочищения восхождения души к Истине. Восточная любовь, — пишет Л. Массиньон, — изо всех сил борется с реальностью любви, старается все дальше и дальше от нее отойти, чтобы наслаждаться только воспоминаниями о ней. Воспоминания и мечты — главное в любви. Идеальное выражение такого понимания любви в мусульманской литературе — Лайли и Маджнун, Лайл и подходит к безумно влюбленному в нее Маджнуну и говорит: «Пойдем, побудем наедине…» А Маджнун отвечает: «Уйди, не мешай мне думать о Лайли», В конце концов любовь становится настолько нематериальной, что растворяется в Чистоте, ум, сгорающий в ВОСПОМИНАНИЯХ, сливается с Умом, и наступает безумие. Таким образом, любовь — не только суть мира, но и новый источник знания (как утверждает Ибн Сина в своем прекрасном трактате «О Любви») — источник мистического знания.

Знанию, достигаемому через разум, диалектически противостоит знание, достигаемое через интуицию, как «незнание» с точки зрения разума, когда он становится бессильным там, где сильнее интуиция. Согласно Плотину и Проклу, знание и «незнание», соединяясь, дают так называемую интеллектуальную интуицию («догадку души») — то Высшее знание, которое рождается в момент озарения (встречи Истины и человека).

Переход на этот этап познания возможен только через горе, очень большое горе, — удар судьбы, чтобы родилась великая отрешенность от мира, великая сосредоточенность души. У Ибн Сины было два таких этапе: Дихистан и хамаданская тюрьма. У Данте — два горя, поразившие его почти одновременно: смерть Беатриче и гибель флорентийской свободы, за которую он яростно сражался на городских стенах. Данте уходит в монастырь. Где 39 месяцев читает философские труды лучших умов человечества, в том числе через Фому Аквинского, Альберта Великого и своего друга Сигера Брабантского познает и Ибн Сину.

Ученик и последователь Ибн Сины Насреддин Туси сравнил первый этап познания (через разум) — с водой. Второй (через интуицию) — с молоком, третий (через высшее знание, интеллектуальную интуицию) — с медом У человечества он длился около тысячи лет (переработка ессеями в своих пещерах всех откровений мира).

Но многие так и остаются у сотов с медом. И только единицам из многих, утверждает Ибн Сина, удается из Высшего знания шагнуть в мистическое знание, которое Туси сравнил с вином.

МИСТИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ…

Оно дается человеку, продолжает Ибн Сина, достигшему высшего совершенства души через Иерархию Любви. Это не озарение, которое рождает Интеллектуальная интуиция, это… ОТКРОВЕНИЕ, ВИДЕНИЕ, когда человек впадает в состояние транса (безумие Маджнуна), и ВИДИТ Истину. Мистическое знание совершается, таким образом, только через исключительных людей в исключительные точки жизни человечества, в моменты жесточайших встреч Неба и Земли в душе одного человека, Любовь как суть новых взаимоотношений в масштабах человечества — одно из таких откровений.

— Кощунство Ибн Сины поистине не имеет предела! — воскликнул Бурханиддин, когда разбирали этот вопрос. — Известно, что самое высокое знание — знание бога. Ничто не смеет встать рядом с ним. Ибн Сина же ставит рядом с божественным знанием… ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ знание! Придает ему таким образом, божественную окраску! Более того, УРАВНИВАЕТ их!!! Что же это за: знание такое, которое соперничает с божественным? МИСТИЧЕСКОЕ ЗНАНИЕ, говорит Ибн Сина. И посвящает и ему целые страницы своей самой поганой книги «Указания и наставления», будь она трижды проклята!

Почему Бурханиддин с такой ненавистью обрушился на учение Ибн Сины о мистическом знании?

Из тех же слов, что, как проклятие, прозвучали: по адресу Ибн Сины в устах Бурханиддина, можно составить во славу Ибн Сине восторженным гимн. Вот он: и «Для того чтобы показать преимущества разума и научного метода познания перед религиозной догматикой, — напишет М. Хайруллаев, — необходимо было Прежде всего поднять их авторитет до уровня столь громадного в эпоху средневековья — авторитета „божественной“ Истины. Требовалось возвысить человеческий разум до уровня мирового, придав ему „божественную“ окраску. Таким образом, разум и научное познание были поставлены рядом и даже вознесены над… религиозно-мистическим познанием бога, а наука и философия — над религией теологией».

— Мистическое знание, да, есть! — говорит Бурханиддин. — Но только у одного из всех нас, живых, — у пророка Мухаммада. Только он мог понимать, и познавать бога через видения, откровения… А что говорит Ибн Сина?. Мистическим, то есть пророческим знанием, оказывается, может обладать… ЛЮБОЙ человек, — вы представляете! — любой, достигший совершенства души. Вот ведь как — под корень! — рубит основы религии… А чтобы вы поверили ему, что, действительно, не единственный из всех нас, — ПОСЛАННИК бога — Мухаммад мог входить в соприкосновение с богом и получать от него знания, Ибн Сина дает в своей книге «Указания и наставление» ПОРТРЕТ того «любого», кто тоже может НЕПОСРЕДСТВЕННО от бога получать мистическое знание. Вот этот портрет. Послушать Ибн Сину, так каждый десятый из нас подходит под его описание! Я читаю: «Мистик, то есть ариф, — скромен, приветлив, радушен, одинаково чтит как малого, так и старого, любезен как с безвестным человеком, так и с прославленным. Да и как ему не быть приветливым, когда он радуется достижению Истины и всякой вещи, в которой усматривает Истину! Как ему не быть одинаковым со всеми, когда для него все равны? Все люди в его глазах достойны милости, хотя они и предаются тщетной суете…

Мистика не занимают ни сплетни, ни слухи, а при виде мерзкого его охватывает не столько гнев, сколько жалость, ибо ему ведома тайна… о предопределении. Если он совершает благодеяние, то делает это бескорыстно… Он способен совершить великое благодеяние даже для тех, кто не относится к людям благодеятельным.

Мистик бесстрашен. Как же может быть иначе, когда он далек от страха смерти… Он не злопамятен, на прегрешения. Как же иначе: ведь его душа выше того, чтобы ей могло нанести рану людское зло. Да и как же иначе, если его разум всецело поглощен истиной…» Тьфу! — Бурханиддин закрыл книгу.