Сергей Лишаев - Эстетика Другого

Расположение вещи на возвышенности, с одной стороны, как бы усиливает мотив ее одинокости и малости, поскольку оно акцентирует громадность окружающего пространства, а с другой стороны, эта выделенность вещи в пространстве подчеркивает ее экзистенциальное «упорство», высвечивает— при всей малости уединенной вещи — не только ее «затерянность» в мире, но и ее «тяжбу» с миром, ее «вызов» мировому пространству, которое эта вещь (особенно ориентированная вертикально) как бы «прорезает», «протыкает» своим четко очерченным контуром.

В созерцании «затерянного-как-уединенного» происходит органическое сочетание двух родственных эстетических расположений: «затерянного» и «величественного» (как возвышенного по величине). Если в чувстве возвышенного картину величия и мощи природной (или исторической) жизни принимает на себя сам созерцатель, и он же находит в себе (в «маленьком», эмпирически «ничтожном» существе) внутреннюю, духовную силу для противостояния превосходящей его стихийной мощи природы (исторического действия), то в случае восприятия чего-то как «уединенного» борьба человека и эмпирически превосходящей его природы находит свое чувственное воплощение в образе одиноко стоящего на вершине и вертикально ориентированного предмета (дерева, скалы, креста). Такой предмет непроизвольно связывается нашим восприятием с противостоянием человека равнодушному к нему и подавляющему его свой размерностью пространству, природе, миру. Тут разворачивается то противостояние, которое в чувстве возвышенного было представлено (на стороне внешнего референта) только величием и мощью природной (исторической) стихии.

В «затерянном-как-уединенном» вещь воспринята в ее единственности, которая дана нам благодаря выделенности вещи, ее противопоставленности «окружающему». В то же время, поскольку внимание в этом расположении сфокусировано на относительно небольшом предмете, то он воспринимается тут не только в его противостоянии «всему миру», но и в его «одиночестве», в «обреченности» на внешнее (эмпирическое) поражение в этом противостоянии [139] . Очевидно, что в этом случае эстетика затерянного сближается не только с эстетикой возвышенного, но и с эстетикой ветхого.

В зависимости от ситуативно находимой (не данной заранее) меры, пропорции в соотношении «затерянности» и «возвышенности» созерцаемого, на карте эстетических расположений «уединенное» может располагаться то ближе к «возвышенному» расположению, то — к «затерянному», не совпадая, однако, полностью ни с тем, ни с другим. Пожалуй, говоря о «затерянном», можно было бы выделить в качестве его полюсов «затерянное в узком смысле»(с максимальным усилением мотива обреченности сущего на то, чтобы потеряться в мире) и «уединенное»(с максимальной «выпрямленностью» сущего в его метафизическом противостоянии вызову объемлющего его пространства). В первом случае вещь эстетизируется, удерживая Другое в своем «жертвенно-умаленном» образе, а во втором она эстетизируется, представая как квази-личность, «героически» противостоящая «навалившемуся на нее» миру. То, что обречено на «заклание» миру, то выделено, «очеловечено» и персонифицировано, подобно «уединенному». Но если жертвенная вещь выделяется и поэтизируется в скорбно-лирическом регистре , то героически противостоящая миру «уединенная» вещь поэтизируется в героико-драматическом или трагическом регистре .

«Маленькое» («хрупкое», «слабое») — особый эстетический феномен, который принадлежит эстетике пространства, области условных утверждающих расположений [140] . Затерянное всегда «мало» в сравнении с «миром», но маленькое мало условно, оно всегда «относительно мало», оно мало не «в мире», а в кругу окружающих его вещей. Аналогично тому как «большое» в эстетическом отношении отлично от возвышенного как «большого вне всякого сравнения», также и «маленькое» эстетически отлично от «затерянного» и может рассматриваться как его условный модус.

Прежде всего, необходимо сопоставить «маленькое» с «большим» («высоким»). Если большое как условная данность особенного, которое нам не угрожает, но эстетически радует, «удивляет» нас своими размерами (размерами выше «среднего» для данного рода вещей или в сравнении с эмпирической размерностью человека), то «маленькое» — это особенное, которое явлено как «незначительное по величине », как умалённое по сравнению с окружающими предметами, по сравнению с «нормальным» вещам своего рода или с размерностью созерцающего предмет человека [141] .

При восприятии чего-то «большого» («сильного») мы, напротив, как и в случае с возвышенным, имеем дело не только с чем-то особенным, выделенным для нас своей величиной [142] , но и с экзистенциальным преодолением некоторой потенциальной метафизической угрозы нашему существованию, исходящей от «впечатлившего нас» своей величиной или(и) динамической силой предмета. Страха в такой ситуации мы не чувствуем [143] , скорее мы испытываем что-то вроде уважения [144] , что-то напоминающее робость, смешанную с удивлением, робость, которая, однако, при встрече с «большим» не доминирует; «большого» мы не боимся, но любуемся, восхищаемся им: предмет созерцания нравится нам своей величиной, и мы получаем (в результате его эстетической ангажированности Другим) от его восприятия чисто эстетическое удовольствие.

При восприятии чего-то как «маленького» мы испытываем страх и опасение , но не за себя , а за «другое», которое, в силу своей малости, воспринимается как то, чему потенциально угрожает опасность. По отношению к маленькому мы чувствуем себя большими и уже не преодолеваем в восприятии предмет как что-то потенциально (только эстетически) опасное для нас (большое, возвышенное), а как бы нисходим к предмету , сострадая ему и проникаясь к нему сочувствием и любовью.

Речь стало быть идет об эстетике Бытия, которое обнаруживает себя здесь как то, условная данность чего «возвышает» созерцателя до эстетического сочувствия и любования «маленьким», а маленький предмет, соответственно, до способности быть эстетически особенным в качестве предмета, который — эстетически — нуждается в любви, заботе и сострадании.

Важно, чтобы «другое-маленькое» не подвергалось в момент его созерцания реальной опасности или чтобы это была опасность , не требующая непосредственного участия со стороны человека , не предполагающая его вмешательства по этическим мотивам: если вы видите, повешенный кем-то на ветку и забытый бумажный фонарик, который вот-вот сорвет ветер и унесет прочь, то вы, эстетически сопереживая ему, — его хрупкости, недолговечности, не-прочности — не чувствуете необходимости «вмешаться» в происходящее. Фонарику «угрожает гибель» — вы созерцаете «происходящее» со стороны. Через «эстетическое сострадание» в маленькое входит квази-этическое переживание (о подобном взаимопроникновении эстетического и этического у нас уже шла речь применительно к ветхому [145] ), которое однако принципиально отлично от этического переживания в его собственной сфере (сфере, заданной координатами различения добра и зла), поскольку не требует от человека действия, волевого вмешательства в происходящее [146] . Здесь этическое «не у себя дома», но тем не менее момент сострадания-сопереживания «другому», «маленькому», а потому «беззащитному» — существенный момент в спецификации «сентиментального» (если попробовать подыскать еще один термин для выражения своеобразия эстетики малого).