Моше Левин - Советский век

Другим источником рабочей силы были пенсионеры. Население старело, и доля пенсионеров росла. Многие области, в которых не хватало рук, создавали специальные службы по привлечению людей, вышедших на заслуженный отдых. Но это был ограниченный источник. В 1965 г. 1,9 миллиона пенсионеров работали на государственную экономику; по оценкам экспертов, в 1970 г. их число должно было вырасти до 2 миллионов и, возможно, составить 2,5 миллиона в 1980 году.

Власти, конечно, понимали, что развитие зависело в большей степени от улучшения производительности труда, чем от трудовых резервов. Но уровень производительность труда, измеряемый на протяжении долгого периода времени, был на спаде. Она повысилась на 7,7 % в год в период между 1951 и 1960 гг., и только на 5,6 % в период между 1961 и 1965 гг. В 1962-м был зафиксирован временный подъем до 6 %. В1967 г. в результате резкого уменьшения роста сельского хозяйства настал новый спад, хотя уровень роста в некоторых ведущих промышленных отраслях оставался высоким.

В целом страна значительно отставала от главных капиталистических стран. В США производительность труда в промышленности и сфере услуг была в 2,5 раза выше и в 4,5 раза выше в области сельского хозяйства (все это по документам ЦСУ СССР). Эксперты били тревогу, говоря о том, что, если производительность труда не повысится, СССР не догонит Запад даже к 2000 г. Улучшение этого ключевого показателя стало главной задачей: нужно было найти меры и средства.

Население и трудовая миграция.

Существовала необходимость в более узкой специализации и взаимодействии между предприятиями и промышленными отраслями. Для этой цели были приняты решения для Москвы и Ленинграда, но прошли бы годы для их внедрения и ожидания результатов.

Мобилизация трудовых резервов была безотлагательным делом. Однако дополнительной проблемой было их территориальное распределение. Из 128 миллионов жителей Российской Федерации (которыми мы и ограничимся) только 25 миллионов жили в восточных регионах (в основном на Урале и в Сибири). Это неравномерное распределение вредило экономическому развитию этих регионов, в которых при существующем изобилии природных ресурсов должен был происходить самый сильный рост экономики. Для достижения этой цели нужно было перевезти туда 2,6 миллиона человек (за период с 1968 по 1980 год).

Но за последние 15 лет движение населения в основном осуществлялось в противоположном направлении. Число людей, уехавших из России в другие республики, составляло в среднем до 200 тысяч в год, а цифры для восточных регионов были еще выше. За период с 1950 по 1960 г. из России в другие республики переехали 2,8 миллиона жителей. Еще более обескураживающим был тот факт, что люди уезжали из тех областей России, где их труд был востребован, переезжая в области, где был избыток рабочей силы. Северный Кавказ или Ставропольский край привлекали их своим более мягким климатом и более развитым мелким фермерством.

Село пострадало не меньше. Производительность труда была в четыре или пять раз ниже, чем в США, но с региональными отличиями. Половая и возрастная диспропорция сельского населения становилась все сильнее. Существовала большая незапланированная миграция в город, которая выглядела еще более тревожной, поскольку 73 % мигрантов были в возрасте до 25 лет, а 65 % из них составляли женщины той же возрастной группы. Пропорция между молодыми людьми и 30-40-летними сельскими жителями сжималась, в то время как пропорция между пожилыми и теми, кто уже не работал, расширялась. Те, кто уезжал, были как раз теми, в ком село острее всего нуждалось при обслуживании возросшей механизации и электрификации сельского хозяйства. В 1968 г. на два колхозных хозяйства приходился только один трудоспособный мужчина, средний возраст колхозника был 50 лет, и многие продолжали работать уже после выхода на пенсию.

Ситуация была далеко не спокойной. Опасный перекос возрастных параметров, а также соединение снижающейся производительности труда и миграции в город обескровили село до последней капли. Этот традиционный и, казалось, не иссякаемый источник рабочей силы больше не мог обеспечить даже свои собственные потребности. Трудовые резервы «наскребали по сусекам». Среди тех, кто предпочитал работать на собственных земельных участках (особенно женщин), лишь немногие выходили работать на полную ставку. Их число стремительно убывало, не говоря уже о том факте, что работа, из-за которой они бросили свои наделы, повлекла за собой неминуемый упадок в сфере производства продуктов питания.

Можем ли мы говорить о кризисе? В любом случае он точно приближался. Документы, которые мы приводили во второй части, показывают, что эксперты Госплана предсказывали сложную пятилетку 1971-1975 годов.

С той же скоростью, как рабочая сила становилась редким товаром, росло число исследований, конференций, семинаров. Нескончаемый поток текстов шел из Госплана в Центральный комитет, а из Государственного комитета по труду в Совет министров. Один из экспертов прямо говорил о сложившейся ситуации: «Я думаю, что трудовые ресурсы страны практически истощены». При этом, если мы вспомним, что в это время на многих, если не на всех, предприятиях был переизбыток кадров, абсурдность положения с рабочей силой (не говоря о других сторонах экономической системы) должна была привести руководство в состояние повышенной тревожности. Вдобавок огромный поток информации и аналитики показывал полное отсутствие управления и прогнозировал, что это сверхгосударство быстро движется к точке, от куда нет возврата. Политбюро занималось вырабатыванием бесконечных резолюций, призывающих всех быть более эффективными.

Хотя все еще создавалось впечатление, что генеральный секретарь остается абсолютным хозяином, система уже перестала быть настоящей автократией. Генеральный секретарь мог властвовать в партийном аппарате (хотя сильно зависели от него), но осуществление полномочий и реализация политики приняли форму затянувшихся торгов между различными государственными органами

Настало время снова вернуться к тем, кто действительно управлял (мы пока не говорим «владел») экономическими подразделениями и службами. Без обращения к управленческому классу, неважно, к государственным бюрократам, партийным аппаратчикам или к обоим сразу, с их запутанными взаимоотношениями, невозможно понять какую-либо сторону советского общества, экономики и политики. Поэтому мы собираемся снова обратиться к этому феномену, начав с открытий, сделанных Комиссией по ликвидации убытков (позднее, как мы знаем, она была переименована в Комиссию по экономии государственных ресурсов; здесь мы будем ссылаться на нее как на Комиссию по оптимизации расходов), чья деятельность распространилась и на бюрократию.