Моше Левин - Советский век

Нет смысла останавливаться на других проблемах, относительно которых юристы ломали копья. Но один пункт, о котором уже говорилось, достоин повторного обсуждения: речь идет о базовой предпосылке, что заключенный остается гражданином. Сама по себе она бросает вызов советской тенденции подавления. Категория «врагов народа» и особое обращение, применяемое к тем, кто попал в нее, были косвенно - и часто открыто - осуждены в многочисленных публикациях начиная с 1960-х годов.

Статьи, согласно которым людей репрессировали за «контрреволюционные преступления» или причисляли к «врагам народа», были изъяты из Уголовного кодекса, и сами формулировки исчезли из законодательной терминологии. В 1961 г. они были заменены в Кодексе шестью статьями, касающимися «наиболее опасных преступлений против государства», которые создали базис для последующего преследования политических оппонентов - но в отличие от неистовых времен сталинизма не предусматривали смертного приговора. Некоторые подобные преступления карались лишением советского гражданства и выдворением из СССР (что, по сути, не было зверством). Виновность должна была определяться согласно советскому Уголовному кодексу. Таким образом, прямой произвол перестал быть правилом. Но сам факт преследования политических оппонентов, даже просто критикующих строй граждан ставил советское правительство в затруднительное положение и на международной арене, и внутри страны.

Нелегко выяснить, насколько дух и буква закона соответствовали практике. Я не знаю достойной доверия монографии о постсталинистской тюремной системе, помимо исследований условий заключения политических узников, прежде всего диссидентов. Они содержались в двух чрезвычайно охраняемых колониях особого режима в Мордовии и на Урале. Условия были крайне суровыми, и непростые отношения между заключенными - а некоторые из них были решительными и непокорными - и жестокой тюремной администрацией делали лагерную жизнь особенно тяжелой. Потребуются исчерпывающие исследования для того, чтобы выяснить истинную картину в этих лагерях: их число, исполнение приговоров, несчастные случаи и т. д.

У нас имеется некоторая информация, любезно предоставленная организацией Amnesty International («Международная амнистия»), но там ничего не говорится о многих правах, которые упоминаются в цитированных нами юридических текстах.

Эта организация приводит данные о нарушениях прав в допуске адвокатов к работе с подследственными, но ее представителям ничего не известно о возможности доступа адвоката к уже осужденным лицам в период исполнения приговора [68] 68 См.: Amnesty International. Prisoners of Conscience in the USSR, London, 1974. . Можно предположить, что осужденные за «особо опасные преступления против государства» и находящиеся в чрезвычайно охраняемых тюрьмах строгого режима политические заключенные имели меньше прав, чем другие обитатели подобных мест. Например, если гуманное положение закона позволяло содержать большинство заключенных в регионе, где проживают их семьи, то относительно диссидентов закон был прямо противоположным. При отсутствии доказательств иного нет оснований полагать, что они рассматривались как полноправные граждане.

Положение большого числа заключенных тюрем ощутимо улучшилось, но, не имея дополнительной информации, трудно сказать, в какой степени это связано с новым законодательством. Из-за разбросанности колоний на обширной территории, низкого уровня и жестоких привычек тюремной администрации - не говоря уже об очевидных трудностях во взаимодействии с закоренелыми преступниками, - вероятно, что в разных местах условия были неодинаковыми, подчас весьма далекими от того, что требовало законодательство.

И все-таки наличие уголовных кодексов и властных институтов, обязанных следить за их исполнением, общественное мнение и большой опыт самих заключенных, научившихся приспосабливаться и использовать соответствующие пункты статей законодательства, - все это заставляет предположить, что в результате реформ возникла система, в корне отличная от сталинской. Это касается и политических заключенных - проблема, к которой мы еще вернемся. Такой вывод сделан на основании громадного объема материалов: жалоб, писем прокурорам и судьям, требований пересмотра дел со стороны заключенных или их семей, направленных в адрес партийных и государственных властей или различным органам следствия (те документы, которые иногда оказывались доступными для западных наблюдателей). Рассмотрение апелляций и вмешательство прокуроров или судов высших инстанций, использующих свою власть для пересмотра решений судов низших инстанций, вносили важные коррективы в судопроизводство и улучшали положение заключенных.

Другое важное направление, обусловленное рационализацией (можно ли говорить о модернизации?) пенитенциарной политики, выражалось в сильном давлении законодательных кругов и их политических союзников на систему с целью умерить ее карательный пыл, который - с этим были многие согласны - не только не решал проблемы, но и создавал новые.

У.И. Батлер изучил эту тенденцию, направленную на вынесение приговоров, пусть и суровых, но не предусматривающих заключения. Он проанализировал весь спектр «условных» приговоров, из которых самыми суровыми были различного рода запреты на проживание и ссылки в отдаленные места. Другие предусматривали исправительные работы (осужденные продолжали работать на прежнем месте, но с удержанием штрафной суммы из их заработка). Он изучал также помощь бывшим заключенным при их реинтеграции в общество. Выносились приговоры, не предусматривающие исправительных работ; они были введены в законодательство СССР и республик постановлением от 15 марта 1983 г., определявшим статус подобных приговоров и обязывающих прокуроров следить за их исполнением. Дополнительно к уже упомянутым штрафным мерам этот вид наказания предусматривал запрет на определенные должности и некоторые виды деятельности, конфискацию имущества, лишение воинского чина или звания, поручительство общественности по месту работы. Реформы судопроизводства 1970-х и начала 1980-х свидетельствуют, что тенденция эта набирала силу, и приговоры, не предусматривающие заключения, выносились все чаще.

Следует помнить, что число политических заключенных и опасных преступников, содержавшихся в тюрьмах или двух категориях колоний особо строгого режима, было сравнительно небольшим. Подавляющее большинство осужденных находились в учреждениях общего режима, и именно они стали объектом экспериментов, за проведение которых выступали отдельные судьи высших инстанций, юристы и некоторые правительственные круги. Целью этих экспериментов была широкомасштабная «депенализация» системы, традиционно склонной к вынесению приговоров, предусматривающих заключение. Борьба за либерализацию началась много ранее, в первые годы после смерти Сталина, а то и прежде. Но эти реформы приняли серьезный характер - и большей частью были успешными - в начале 1980-х. Выражение «в поисках депенализации», используемое Тоддом Фоглесоном [69] 69 См: Fogleson T. The Reform of Criminal Justice and Evolution of Judicial Dependence in Late Soviet Russia.; Reforming Justice in Russia, 1864-1996: Power, Culture and the Limits of Legal Order. Peter H. Solomon, Jr., ed. Armonk (New York) and London, 1997. (у которого я заимствую эту информацию), всесторонне и целостно характеризует этот период.