Вера Дорофеева - Сто лет восхождения

Арцимович вышел в коридор, заглянул к соседям. Там тоже никого. Он вышел на лестничную площадку. Двери в конференц-зал распахнуты. Возле них толпился народ. Лев с трудом протиснулся в зал и увидел, что в первых рядах сидят все завсегдатаи «Ядерного семинара». Накануне поздно вечером академик Иоффе получил телеграмму из Англии. Она гласила: Джеймс Чедвик — сотрудник лаборатории лорда Резерфорда — открыл нейтроны...

Из пункта «А» и «В» в пункт «С» двинулись пешеходы. Пути их пересекутся спустя многие годы и в очень серьезный момент истории. Некоторые , пожалуй, еще скажут — истории науки. И будут не правы , потому что история ядерной физики — это в большой мере история двадцатого века .

Так вот пути их пересекутся в момент первого штурма термоядерного синтеза . И Н . Явлинский ... Впрочем, его путь к этой точке особый, и не будем забегать вперед.

В тот же день, ничего не зная, естественно, о телеграмме Джеймса Чедвика, о стихийном сборе «Ядерного семинара» в Физтехе, о спорах и страстях, которые бушевали в эти часы во всех ведущих центрах новой физики планеты, по совершенно другому поводу в Харькове на электромеханическом заводе состоялось открытое партийное собрание. Среди других вопросов в повестке дня перевод из кандидатов в члены ВКП(б) рабочего-ударника Н. А. Явлинского.

Председатель зачитывает его заявление о приеме в партию, оглашает рекомендации, а Натан смотрит со сцены в зал на знакомые, но почему-то разом посуровевшие лица людей, которых он, кажется, неплохо узнал за четыре года работы на ХЭМЗе.

— Какие будут вопросы к товарищу Явлинскому?

— Пусть расскажет биографию.

Трудно, ох как трудно обнаружить что-нибудь примечательное, яркое в своей биографии, когда тебе всего двадцать лет. Тем, кто сидит в зале и требовательно смотрит на тебя, в подобных обстоятельствах было легче. Они партизанили, дрались за Советскую власть в гражданскую, колесили по украинским селам с продотрядами, в частях ЧОНа гонялись за недобитыми бандами, возвращали к жизни застывший в годы разрухи ХЭМЗ. У них за плечами эпоха, где каждый день — событие, о котором не стыдно рассказать с любой трибуны, любому собранию.

А сейчас уже идет третий год первой пятилетки. Мирная жизнь, нормальная работа, общественная нагрузка — редактор заводской многотиражки.

Как рассказать здесь, что ему стать слесарем на ХЭМЗе было труднее, чем иному в институт поступить.

Отец — врач, дед... Вот с деда и надо начинать. Дед тоже врач, пользовавшийся большим уважением в городе.

Бабушка любит вспоминать, как в дни погромов, когда еврейские семейства в страхе ждали повелительного стука в ворота: «Отчиняйте, нехристи! Мать вашу растак!» — дед один выходил в устье улицы и, большой, грузный, опираясь на тяжелую трость с затейливой монограммой, молча ждал толпу «щирых». И те, стихнув под тяжелым, пристальным взглядом угрюмо молчащего деда, без звука или расползались, как кисель, или покорно сворачивали на другую улицу. Таков дед. С ним и сейчас на многолюдных улицах Харькова, когда движется он, огромный, широкоплечий, в большой шубе с шалевым воротником, почтительно здоровается каждый третий.

Четыре года назад Натан, закончив девятилетку, заявил, что он не воспользуется правом сына врача поступить в медицинский институт, а пойдет учеником слесаря на ХЭМЗ. Дома начал тлеть скандал. Дед притушил родителей сразу. Пусть идет, если медицина не тянет. Надо же кому-то из семьи в эпоху индустриализации и реконструкции отдать дань технике. Надо! Произнес последнее слово, припечатал широченной ладонью столешницу и ушел, добродушно сопя, в свою комнату.

Через неделю дед показал характер и внуку. После первой смены Натану очень захотелось показать всем, что он «приобщился к рабочему классу». В бытовке украдкой посмотрел в зеркало. Спецовка новенькая, пока не запачканная — портить вещь было жалко. Тогда Натан забежал в цех и, набрав машинного масла, навел тени под глазами. Дескать, въелась производственная грязь в кадрового рабочего.

Дед ждал внука с первой рабочей смены. В подарок даже готовальню приготовил. Но, увидев Натана, сгреб за шиворот, молча притащил в кухню, сунул головой под кран, только и бросив: «Вымойся как следует. Сопляк!»

Об этом собранию не расскажешь. И, набрав полную грудь воздуха, Явлинский выдыхает в зал стандартную фразу: «Родился я в 1912 году...»

Потом он слушал, как выступают другие, рассказывая о нем, Натане Явлинском, из интеллигентов, ставшем настоящим кадровым хэмзовцем, новатором. Один из уважаемых инженеров завода, большевик с дореволюционным стажем добавил, что в таких, как Натан Явлинский и его товарищи, он видит новое поколение советской молодежи, ради которого они, старые партийцы, делали революцию.

Потом задали вопрос: думает ли он учиться дальше? Натан таким решительным голосом ответил «конечно», что в зале засмеялись. Председатель пояснил, что, учитывая конструкторские способности молодого товарища, он зачислен во втуз завода по специальности электромашиностроения.

Кто за то, чтобы перевести товарища Явлинского из кандидатов в члены ВКП(б)? Голосуют только члены партии... Лес рук вырос в красном уголке.

В далеком от Харькова Физтехе в тот день допоздна обсуждали телеграмму об открытии нейтронов. Событие было значительным. Это понимали все, особенно участники «Ядерного семинара». Но никто еще не предполагал, что физики уже получили заветный ключ к энергии атомного ядра.

Спустя полтора месяца, семнадцатого апреля 1932 года, физики собрались в Копенгагене на третью международную конференцию.

В конференц-зале Нильса Бора на Блегдамсвей кипели страсти. В основном у большой грифельной доски. Казалось, от одного столкновения Паули, додумавшегося в Цюрихе до не уловимой никем частицы — нейтрино, с вечно сомневающимся, не принимающим ничего на веру Эренфестом произойдет долгожданное освобождение энергии атома.

Двадцать седьмого февраля, буквально накануне встречи в Копенгагене, Джеймс Чедвик поставил точку в серии сложных экспериментов. И отныне в физике существовало уже две нейтральных частицы. Одна гипотетическая, открытая на «кончике пера» неукротимым Паули, а вторая вполне реальная, существующая, которую уже видели Ирен и Фредерик Жолио-Кюри. Видели, но так и не распознали ее сути. Возможно, видели слишком близко.

Верил ли сам Бор в эту мифическую частицу Паули — нейтрино? Пожалуй, нет. А вот в реально существующее открытие Чедвика поверил сразу.

А страсти кипели. Драма идей разворачивалась в ту весну здесь, в уютной аудитории здания на Блегдамсвей. И трудно сказать теперь, кому из физиков — «птенцов гнезда Бора» — пришла в голову мысль перенести все их споры и стычки на сцену, втиснув в сюжет гетевского «Фауста».