Мэтт Ридли - Эволюция всего

Рассмотрим также показательный факт, заключающийся в том, что мужчинам обычно нравятся молодые, здоровые и выразительные женщины, способные передать свои признаки следующему поколению. В недавнем исследовании мужчин и женщин спрашивали, представителей противоположного пола какого возраста они считают наиболее привлекательными для краткосрочных и долгосрочных отношений. В ответах представителей двух полов обнаруживается заметное различие. На протяжении всей жизни женщины предпочитают в качестве партнеров для обоих видов отношений мужчин одного с ними возраста. Примерно до 30 лет они предпочитают мужчин чуть старше себя, а позднее чуть более молодых мужчин, но даже пятидесятилетние женщины считают наиболее привлекательными мужчин в возрасте около 43 лет. Напротив, мужчины любого возраста (и согласитесь с этим, вы знаете, что я сейчас скажу!) говорят, что для краткосрочных связей и сексуальных фантазий больше всего подходят двадцатилетние женщины. Некоторые сорокалетние мужчины утверждают, что предпочитают женщин в возрасте 23 или 24 лет, но остальные настаивают на том, что лучший возраст – 20 лет. Для длительных сексуальных отношений более взрослые мужчины предпочитают более взрослых женщин, но по-прежнему моложе их самих. Другими словами, мужчины всех возрастов считают наиболее привлекательными женщин на пике репродуктивного возраста. Объяснения следует искать не в сфере культурных традиций, а в мире эволюции: мужчины, предпочитающие здоровых женщин репродуктивного возраста, оставляют больше потомства, чем те, которые предпочитают старших или незрелых, больных или неактивных сексуальных партнеров. Женщины, выбирающие сильного, надежного, зрелого и честолюбивого мужчину, оставляют больше потомства, чем те, которые выбирают слабого, боязливого, слишком юного или слишком старого мужчину. Действительно странно, что в годы моей молодости подобные объяснения универсальных человеческих свойств были под запретом .

Психолог из Гарварда Стивен Пинкер считает, что в противоположность тому, что утверждала догма чистой доски, наши эмоции и возможности адаптировались (под действием естественного отбора) для размышлений и общения, имеют общую логику у представителей всех культур и возникли совсем не с нуля. Они возникают изнутри, а не извне. Обучение может только помочь развитию личности, поскольку человек обладает врожденной способностью учиться. Обучение – не альтернатива инстинкта, это еще одно проявление инстинкта, точнее, множества инстинктов. Человеческий мозг подготавливается к жизни автоматически (хотя не обязательно с нуля) через усвоение речи, распознавание лиц и эмоций, понимание чисел, осознание целостности предметов и внимание других людей.

Падение социального, культурного и воспитательного детерминизма и их замена более сбалансированной эволюционной теорией формирования человеческой личности и характера знаменуют собой освобождение от давящей и фальшивой формы культурного креационизма.

Обязательное обучение молодых людей по классам с подготовкой к экзаменам – одна из универсальных традиций, достоинство которой никто не ставит под сомнение. Мы принимаем как должное, что именно так и происходит процесс обучения. Но небольшие размышления над нашим собственным опытом показывают, что существует множество других способов обучения. Мы обучаемся в процессе чтения, наблюдения, имитации, созидания. Мы обучаемся, находясь в группе друзей, обучаемся и в одиночестве. Однако почти никакие из этих способов обучения не называют «образованием», поскольку образование – всегда централизованный процесс передачи информации сверху вниз. Действительно ли обучение в классной комнате – лучший путь получения образования? Или навязчивая идея формального образования просто вытеснила все другие, более эволюционные формы? Как будет выглядеть образование, если ему позволить эволюционировать?

Если задуматься, это довольно странно, что свободные и свободномыслящие люди отправляют своих детей, достигших пятилетнего возраста, в заключение сроком на 12 или 16 лет. Там под страхом наказания их заставляют сидеть за партами и выполнять определенную рутинную работу. Конечно, сейчас все не так, как описывал Диккенс, и многие выходят из школы с расцветшим интеллектом, но школа по-прежнему является учреждением, обладающим авторитарной и идеологической властью. В моем личном опыте аналогия с тюрьмой вполне оправданна. Интернат, в котором я пребывал в возрасте от восьми до двенадцати лет, отличался столь строгими правилами и столь регулярными и жестокими телесными наказаниями, что мы воображали себя военнопленными в нацистской Германии и даже рыли туннели, запасали еду и строили планы побега до железнодорожной станции. Побеги были частыми и строго наказывались, но мы обычно считали беглецов героями.

Историк экономики Стивен Дэвис отсчитывает начало современного школьного образования от 1806 г., когда армия Наполеона одолела Пруссию. Униженная Пруссия последовала советам своего ведущего мыслителя Вильгельма фон Гумбольдта и разработала программу обязательного строгого обучения, основная цель которого заключалась в превращении молодых людей в послушных солдат, которые не сбегут с поля битвы. Многими элементами этой прусской системы образования мы пользуемся до сих пор. Ученики собирались в классы по возрасту, а не по способностям, что имеет смысл, если требуется вырастить солдат, а не граждан. Было введено множество формальностей. В частности, дети сидели за партами, выстроенными рядами, лицом к учителю, а не прогуливались вместе с учителем, как, скажем, древние греки. Ритм школьного дня определял звонок. Практиковалось заучивание материала, а не открытое обучение. Было введено правило изучать несколько предметов в день, а не останавливаться на каждом вопросе несколько дней. Как считает Дэвис, все это имеет смысл, если вы хотите воспитать послушных солдат и создать из них армию, способную одолеть Наполеона.

Прусский эксперимент был замечен на другом берегу Атлантики. В 1816 г. основатель государственных школ в Северной Каролине Арчибальд Мерфи заявил следующее: «Заботясь и беспокоясь о благополучии детей, государство должно взять на себя ответственность за них и поместить в школы, где их разум будет просветляться, а сердца – наполняться добродетелью». Хорас Манн, которого считают одним из основателей американской государственной системы образования, был примерным последователем прусской модели. В 1843 г. он побывал в Пруссии и вернулся с твердым намерением воспроизвести этот опыт в государственных школах своей страны. В 1852 г. прусская система была принята в Массачусетсе, а вслед за тем и в Нью-Йорке. По мнению Манна, задача государственного обучения состояла не столько в том, чтобы поднять уровень образования (вообще говоря, к 1840 г. уровень грамотности в северных штатах уже достиг 97 %), сколько в том, чтобы превратить неуправляемых детей в дисциплинированных граждан. Очевидно, что делалось это в интересах страны, а не в интересах отдельных людей. Вот что говорит о Манне «Википедия»: «Прививая такие ценности, как послушание и расторопность, и организуя учебное время по звонку, помогал готовить учащихся к будущей службе». Не случайно в это время многие считали, что американские ценности находились в опасности из-за наплыва католических эмигрантов, и отчасти по этой причине государство взяло под контроль систему образования. В книге «Возрождение образования» Лант Притчетт цитирует честное признание министра образования Японии XIX в.: «При организации любой школы необходимо помнить, что делается это не во благо учеников, а во благо страны».