Люси Хьюз-Хэллетт - Клеопатра

В этой истории Антонию и Клеопатре отведены роли, расписанные так подробно, пригнанные к сюжету так тщательно, что вычленить их из него просто невозможно. Антоний получается человеком, которому на роду было написано полюбить Клеопатру и пасть жертвой этой любви. Реальный Антоний не имеет с этим персонажем ничего общего, поскольку в большинстве случаев побудительным мотивом его действий было честолюбие, а не любовь. Свидетельства, оставшиеся о раннем периоде его деятельности (до той поры, как Октавий отвёл ему главную мужскую роль в своей «пьесе»), позволяют судить о нём как об очень энергичном и хитроумном политике (образ ловкого краснобая Марка Антония, фигурирующего в шекспировской трагедии «Юлий Цезарь», в целом совпадает с этими ранними источниками). Но в истории Клеопатры он выглядит жертвой, заранее обречённой на заклание. Он храбр, благороден, простодушен. Его пороки и слабости, не противоречащие статусу трагического героя, суть именно те пороки и слабости, которые и позволяют Клеопатре погубить его. Он слишком восприимчив к женским чарам, падок до новизны, временами ведёт себя слишком распущенно, но главное, что он позволяет другим управлять собой. Плутарх, писавший во II веке и оставивший самый полный в Античности очерк этой истории, уделяет много внимания тому, как зависим был Антоний сначала от друзей, а затем от своей жены Фульвии. «Антоний решил жениться и взял за себя Фульвию... ей мало было держать в подчинении скромного и невидного супруга, но хотелось властвовать... Фульвия замечательно выучила Антония повиноваться женской воле и была бы вправе потребовать плату за эти уроки с Клеопатры, которая получила из её рук Антония уже совсем смирным и привыкшим слушаться женщин».

По контрасту Клеопатра в этой «пьесе» хитра и в совершенстве владеет искусством манипулировать людьми. Она умеет льстить на тысячу ладов, обманывает на каждом шагу и ничего не делает просто так. Наделённая невероятной красотой, она оказывает магическое воздействие на мужчин и пользуется своей властью над ними далеко не бескорыстно. Антоний, влюбившись в неё, перестаёт быть хозяином собственной судьбы. Он обречён с того мига, как только они впервые встретились на Кидне. «Прибавилась последняя напасть — любовь к Клеопатре, — пишет Плутарх, — разбудив и приведя в неистовое волнение многие страсти, до той поры скрытые и недвижимые, и подавив, уничтожив все здравые и добрые начала, которые пытались ей противостоять». И он мгновенно теряет всякое чувство ответственности. Клеопатра увлекает его за собой в Александрию, и там он проводит время в праздности и наслаждениях. Антоний кажется человеком, находящимся в состоянии наркотического опьянения, или околдованного. «Он стал её данником», — считает Аппиан. «Он полностью покорен её воле», — читаем у Иосифа Флавия. «Оставив всякое помышление о чести, — замечает Дион Кассий, — он сделался рабом египтянки и отдавал всё время своей страсти и потому делал много такого, что вызывало возмущение у всех». Он теряет свою римскую суть, начинает одеваться и вести себя как восточный владыка. Он осыпает Клеопатру подарками, но это не какие-нибудь драгоценные безделушки, а обширные территории. Его поход против Парфянского царства готовится в страшной спешке, и оттого готовится скверно. Численность армии достигает устрашающих размеров. Плутарх пишет: «И всё же такая исполинская сила, испугавшая даже индийцев за Бактрианой и повергнувшая в трепет всю Азию, пропала даром, как говорят, из-за Клеопатры. И верно, думая лишь об одном — как бы провести зиму с нею вместе, Антоний начал поход раньше срока и далее действовал, ни в чём не соблюдая должного порядка, ибо уже не владел своим рассудком, но [был] во власти какого-то колдовства или приворотного зелья...»

Приближаясь к левантийскому берегу, он так неистово мечтает поскорее увидеть царицу, что то и дело вскакивает из-за стола и смотрит, не появились ли на горизонте паруса. Он — раб своей страсти и чар Клеопатры, он — игрушка в её руках. Страсть эта лишает его воли и мужества. При Акции он решает сражаться на море единственно для того, чтобы угодить Клеопатре, а когда её корабль покидает боевые порядки флота, Антоний показывает, до какой же степени он уже утратил себя как личность. У Плутарха читаем:

«Вот когда Антоний яснее всего обнаружил, что не владеет ни разумом полководца, ни разумом мужа, и вообще не владеет собственным разумом. Он словно бы сросся с этой женщиной и должен следовать за нею везде и повсюду... Он погнался за тою, что уже погибла сама и вместе с собою готовилась сгубить и его».

И вот он погублен. Клеопатра, увлёкшая его на эту роковую стезю, пытается после его смерти обольстить победоносного Октавия, но тот чужд пороков и слабостей, присущих Антонию, и остаётся глух к сладким речам этой сирены. Клеопатра, понимая, что в мире, над которым властвует столь неколебимый римлянин, у неё нет будущего, признает себя побеждённой и лишает себя жизни.

Октавий, если и не сам лично сочинил эту версию легенды, активно и умело способствовал её распространению. Он вообще был незаурядным и находчивым мастером «рекламы». Дион Кассий пишет, что Октавий, едва выйдя из поры отрочества, на церемонии своего совершеннолетия попал в затруднительное положение — его тога разорвалась и упала до щиколоток. Это могло бы быть истолковано как дурное предзнаменование, но юный Октавий мгновенно сообразил, как извлечь выгоду для себя, и сказал: «Все знаки сенаторского достоинства будут у меня под ногами...» И Цезарь возлагал на него большие надежды. Анекдоты о детских годах великих мужей как бы заранее озарены лестным светом огромной власти, которую те обретут впоследствии, но в правдивость этого эпизода можно поверить. Подросток, сумевший обернуть досадную оплошность себе на пользу, не мог не стать человеком, искусно манипулирующим общественным мнением.

В течение двух лет, предшествовавших битве при Акции, между противоборствующими сторонами велась очень активная пропагандистская война, и Октавий не чурался этой грязной работы, донося сенату обо всех бесчинствах, творимых Антонием, и тем самым ожесточая римлян против него. Друзья и союзники Октавия дружно вторили ему. В те времена, как и в нынешние, если уж кто-то идентифицировался с определённой моделью поведения, вокруг его — или её — имени тотчас начинали ходить анекдоты, иллюстрирующие эту модель. И по меткому замечанию Аппиана, «публика» предпочитает истории, «подтверждающие то, что уже было однажды сказано». Кальвизий, один из друзей Октавия, целыми сериями распускал истории, доказывавшие рабскую зависимость Антония от Клеопатры.

«Он подарил египетской царице пергамские книгохранилища с двумястами тысяч свитков; исполняя условия какого-то проигранного им спора, он на пиру, на глазах у многих гостей, поднялся с места и растирал ей ноги; он ни словом не возразил, когда эфесяне в его присутствии величали её госпожою и владычицей; неоднократно, разбирая дела тетрархов и царей, он принимал ониксовые и хрустальные таблички с её любовными посланиями и здесь же, на судейском возвышении, их прочитывал... Когда однажды через площадь несли Клеопатру, он, едва завидел её, вскочил, не дослушав дела, и отправился провожать царицу, буквально прилипнув к её носилкам».