Люси Хьюз-Хэллетт - Клеопатра

Октавий лично описывал сенату александрийские донации. Это он сделал тайное завещание Антония достоянием гласности. Как пишет Плутарх, двое оскорблённых Клеопатрой друзей Антония изменили ему и «осведомили Октавия о его завещании. Оно хранилось у девственных жриц богини Весты. Октавий потребовал выдать его, пришёл и забрал его, и сперва проглядел сам, помечая все места, доставлявшие очевидные поводы для обвинений, а затем огласил в заседании сената». Надо полагать, Октавий этим не ограничился, ибо маловероятно, чтобы Антоний оставил столь тайное завещание в Риме. Но, как бы то ни было — подделал ли Октавий документ весь целиком, фальсифицировал ли какие-то его пункты или просто произвёл нужную ему «редактуру», — он использовал его в своих пропагандистских целях. «С особою непримиримостью обрушивался Октавий на распоряжения, касавшиеся похорон: Антоний завещал, чтобы его тело, если он умрёт в Риме, пронесли в погребальном шествии через форум, а затем отправили в Египет, к Клеопатре». Иными словами, Антоний показал, что он уже не патриот, а человек, лишённый корней и столь раболепствующий перед чужестранкой, что местом своего последнего упокоения избрал страну, расположенную так далеко от Рима.

Мастерство Октавия-пропагандиста и полученная в результате победы возможность «редактировать» исторические свидетельства (после смерти Клеопатры он написал и издал не только собственную автобиографию, но и пророчества Сивиллы, а более двух тысяч документов приказал сжечь) объясняют то обстоятельство, что его версия легенды получила столь широкое распространение. Едва лишь с ней познакомились, так сразу и уверовали в неё — она точно соответствовала сложившимся в обществе предрассудкам.

Эта легенда зиждется на «четырёх китах»: во-первых, чужестранцы стоят ниже римлян; во-вторых, женщины во многом напоминают чужестранцев, и не в последнюю очередь тем, что опять же стоят ниже римлян; в-третьих, мужчина, позволивший женщине взять над собой власть, не может больше считаться настоящим мужчиной и уж подавно — истинным римлянином; в-четвёртых, такой мужчина не отвечает за свои поступки — вся вина за его промахи и огрехи ложится на его подругу. Эти четыре постулата определяют всю историю Клеопатры. И эта история, подтверждая их правоту, сама обретает достоверность: ей, вобравшей в себя расхожие представления о всеобщих истинах, самой легко сойти за правду.

Созданная Октавием история Клеопатры насквозь проникнута расизмом. Это история мужчины-европейца и восточной женщины или, переводя простую географическую данность на язык расовых стереотипов, мало изменившихся за последние два тысячелетия, — история отважных, открытых, прямодушных мужчин (мужественность — это атрибут «северный» и «западный») и трусливой, двуличной, хитрой и коварной женщины (на этом языке Восток всегда воплощает в себе женское начало). Юлий Цезарь, приёмный отец Октавия, насладился ласками Клеопатры (герою полагается награда, часто принимающая вид «туземки», «прекрасной дикарки»), а затем, как герою и положено, двинулся своей стезей дальше. Антоний же остался, покорился (сам стал дикарём) и погиб.

Октавий в борьбе с Антонием выставляет себя представителем Рима. Он пишет о том, что «вся Италия добровольно принесла мне клятву на верность и требовала, чтобы я правил ею». Перед началом кампании, завершившейся битвой при Акции, он собрал на свои проводы всех всадников и прочих влиятельных римлян, для того чтобы, по словам Диона Кассия, «показать всему миру, что действует он в качестве представителя лучших людей на свете». Игнорируя то обстоятельство, что легионы Антония составляли значительную часть живой силы противника, Октавий ловко подменил понятия «борьба за власть» и «патриотическая война» и, представив соперника чужестранцем, сумел в дальнейшем извлечь сокрушительный эффект из расовых предрассудков своих соотечественников.

В речи, которую приписывает ему Дион Кассий, Октавий определяет, чем же — на взгляд римлян — плохи чужестранцы. Да тем и плохи, что они чужестранцы: это первый и главный их недостаток. Римляне «не могут покорно сносить оскорбления этой черни, носящей — о боги! — имена александрийцев и египтян (есть ли имя презренней?)». Быть не римлянином — уже порок. В I веке до н. э., как, впрочем, и сейчас, простое обозначение национальности могло прозвучать оскорбительно. Вергилий называет Клеопатру «египтянкой», и эта неточность, которая выглядит безобидной небрежностью, благо она, гречанка по крови, и вправду была царицей Египта, на самом деле употреблена с оскорбительной целью. В. В. Тарн отмечает, что применённое здесь слово «египтянка» звучит в точности как «ниггер» или «итальяшка».

В «Энеиде», благодаря которой октавианский Рим обрёл свою собственную мифологию, Вергилий описывает битву при Акции как изображение на волшебном щите Энея. На одной его стороне — «Август Цезарь ведёт италийцев в битву, вместе с ним — сенат и народ римский, маленькие божества домашнего очага и великие боги нации». Ему противостоит Антоний, «поддерживаемый египтянами и всеми силами Востока, включая и самую отдалённую Бактрию... всем богатством полуденных стран... народами, живущими по берегам Красного моря, и следом за ними — о стыд! — идёт египетская жена». Раймонд Шваб, французский историк культуры, предположил, что в этом отрывке впервые было внятно высказано отношение к Востоку как к месту, любая часть которого похожа на все прочие его составляющие и вместе с тем разительно отличается от Запада (и стоит неизмеримо ниже). Враждебности и подозрительности, берущим исток ещё в персидских войнах Александра Македонского, Октавий, начиная пропагандистскую атаку на Антония, придал новую силу, он оживил эти старинные предрассудки и сообщил им чёткую прагматическую цель, как бы собрав их в фокус.

Помимо того что египтяне, уже в силу своего происхождения, занимали подчинённое по отношению к римлянам положение, они были наделены специфическими пороками, которые противопоставляли их вкупе с греками и другими восточными народами римлянам. Прежде всего это двуличие. «Цезарь был непреложно уверен, что они лживы и всегда стараются скрыть свои истинные намерения», — пишет анонимный автор книги «О войне в Александрии», хроники пребывания Цезаря в Египте. Там же описывается, как Птолемей XIII проливает крокодиловы слёзы, «что вполне в характере его соотечественников, ибо он сызмальства приучен к обману». Постоянно звучит рефрен: «Вздумай я опровергать, что александрийцы лживы и безрассудно отважны, то впустую бы расточал слова... Ни у кого нет сомнения, что именно такое сочетание свойств как нельзя лучше подходит для предательства». «Египет — царство предательства», — утверждает римский поэт I века Лукан, имея в виду Клеопатру. «Весьма часты там подстрекательства к мятежу», — соглашается с ним Дион Кассий. Мы видим, что это было расхожим мнением, и Октавию оставалось всего лишь воспользоваться им.