Люси Хьюз-Хэллетт - Клеопатра

Клеопатра персонифицировала эту опасность. Воображаемый эффект, который она производила на своих подданных, вселял трепет в сердца римлян. Гораций в своём IX эподе, написанном вскоре после битвы при Акции, сетует:

Особо подчёркиваемое римскими писателями обстоятельство, что некоторые посты при египетском дворе занимали оскоплённые бывшие рабы, объясняется не одной лишь тягой к фактической точности. Сочетание властительной женщины и лишённого мужественности мужчины создаёт образ, вселявший сильную тревогу в сердца римлян, подсознательно уверенных в том, что «морщинистыми евнухами» сделала мужчин неженская напористость царицы, которую в современном просторечии назвали бы «яйцерезкой», и то, что было сделано по отношению к собственным придворным, может быть повторено и в отношении римлян. В строфах Проперция, ликующего по поводу её поражения, мы находим наводящую страх картину того, как целые века мужских побед и достижений могли бы быть уничтожены позорным подчинением женщине-завоевательнице.

В Риме кастрация была запрещена законом, позволявшим, впрочем, измываться над рабами иными способами. В обширных поместьях землю возделывали скованные цепями рабы, о чём в своих идиллических описаниях сельской жизни умалчивают Вергилий и Гораций. Рабы же добывали свинец на рудниках Малой Азии, где, по наблюдению Страбона, «труд был столь тяжким, а самый воздух столь смертоносным, что работавшие там вскоре умирали». Сам Октавий считался рабовладельцем «милостивым», хотя и приказал швырнуть в реку с грузом на шее вольноотпущенников, «бесстыдно жадно обиравших провинцию», а невольника, осмелившегося съесть призового перепела», распял на мачте. Менее мягкосердечные хозяева широко пользовались своим правом наказывать рабов за провинности самым жестоким образом. Но их не кастрировали, причём дело было даже не в том, что это было неэкономично (рабы должны воспроизводить себе подобных), это имело другую мотивацию: отнять у мужчины свободу, здоровье, руки, ноги, самую жизнь считалось позволительным, но лишить его мужественности — это святотатство.

И октавианская пропаганда обвиняла Клеопатру в этом преступлении. С помощью отвратительных приспешников, в своё время ставших жертвами её необузданного властолюбия, она заманила в ловушку Антония, считавшегося некогда образцовым носителем мужской, воинской доблести, и — в соответствии с легендой — феминизировала его. Она играет мужчиной, она правит государством в одиночку, она устраивает свои сексуальные и политические дела сама, не прибегая к помощи и покровительству мужчины. Женщина, существо подчинённое, слабовольное, приземлённое, становится таким образом наравне с мужчиной и его равноправным партнёром. Вот какую унизительную роль навязывает Антонию столь противная женскому естеству независимость Клеопатры.

Она сама выбирает себе любовников. Не брат и не отец подыскивают ей партнёров, тогда как Октавий выдал за Антония свою сестру. Сексуальное «самоопределение» — достаточное основание для того, чтобы объявить её нимфоманкой. Женщина, открыто предлагающая вступить с нею в сексуальный союз или соглашающаяся на него (а не выполняющая приказ мужчины), неизбежно воспринималась как дерзкая, одержимая и ненасытная сладострастница. Легенда Октавия игнорирует истинную политическую мощь Клеопатры: молчаливо признается, что она — серьёзный и опасный противник Рима, но могущество её целиком заключено в сфере сексуальности. По тому, как описывают её предполагаемое распутство, можно судить, какую тревогу и злобу вызывала у римлян истинная «автономность» её личности.

Животное начало, присущее египтянам, проявляется в числе прочего и в сексуальной распущенности. Лукан называет Египет «средоточием сладострастия», а его царица даст сто очков вперёд всем своим подданным. Иосиф Флавий пересказывает историю о том, как Клеопатра пыталась обольстить царя Ирода, «ибо она по натуре своей не испытывала отвращения к утехам такого рода». Лукан сочиняет диалог двух египетских царедворцев, который они ведут в то время, как Клеопатра пирует с Юлием Цезарем. Один из них, евнух Пофин, говорит, что жизнь их висит на волоске, поскольку царица будет недовольна ими, если желание её не будет удовлетворено: «Мы виновны в её глазах — как и всякий мужчина, который не спал с нею». Ещё при её жизни распространился миф о её сексуальной ненасытности. Проперций называет её «распутной царицей-проституткой», считает её союз с Антонием непристойным и обвиняет её (заметим, безо всяких на то оснований, ибо Клеопатра принадлежала к семье, до такой степени гордившейся своим божественным происхождением, что из опасений смешать свою «голубую кровь» с кровью простых смертных избирала инцестуальные браки) в том, что она до изнеможения предавалась разврату с невольниками из числа дворцовой челяди.

Это давнее и живучее клише женоненавистнической риторики. Схожие обвинения выдвигались против всех могущественных властительниц от Семирамиды до Екатерины Великой. Римляне верили им безоговорочно и с готовностью. Когда Проперций называл её «царицей-проституткой», он не только опирался на широко распространённое представление об аморализме чужестранцев, но и (как и большинство его современников) склонялся к мысли о том, что женщина, играющая столь активную роль в политической жизни, наверняка развратна. О Фульвии, жене Антония, энергичном политике, которая в отсутствие мужа объявила войну Октавию и в которой, по словам Веллея Патеркула, «не было ничего женского, за исключением телесной оболочки», тоже распускали подобные слухи. Цицерон упоминает о её «горящем взоре и свободной манере вести речь». Самому Октавию приписывают стихи, из которых явствует, что поднятый ею мятеж был подобием сексуального вызова:

Когда она и её армия оказались в осаде, солдаты противника перебрасывали через стены крепости непристойные «посылочки», намекая на то, что все её политические и военные авантюры были лишь следствием неудовлетворённого вожделения.

Секс даёт женщине власть над мужчиной. Секс одурманивает и завораживает мужчину. Так происходит подмена: сексуально активная женщина становится противоестественно мужественной (то есть независимой и мощной). Сексуально активный мужчина, напротив, феминизируется (слабеет). Стихотворение Проперция о Клеопатре начинается с ответа тем, кто насмехается над страстью поэта к его возлюбленной Цинтии, подвергающей его всяческим унижениям. «К чему удивляться, что женщина правит моей жизнью и подчиняет мужчину своим законам? И сколько бы ни обвинял я её в гнусной подлости, всё равно не могу сбросить это ярмо и разорвать эти цепи?» Проперций затем уподобляет собственные унижения тем, которым Клеопатра подвергала Рим, и сравнивает её с другими женщинами, наделёнными властью и силой, — с Медеей, с царицей амазонок Пентесилеей, с Семирамидой и с Омфалой. Последнее особенно важно.