Мэг Джей - Сверхнормальные

Например, однажды, когда они оба были уже подростками, Генри угрожал Элизабет большим ножом, и папе даже пришлось набрать 911. А когда полицейские уехали, увозя брата на заднем сиденье автомобиля, Элизабет с сестрой собрали все «острые предметы» в доме — ножи, ножницы, отвертки — и спрятали их, сложив в обувную коробку. Позже, во время тягостной поездки в полицейский участок, мать Элизабет перечисляла разные варианты ее дальнейших действий:

— Ты могла бы предъявить обвинение, но тогда его занесут в базу правонарушителей и у него будут проблемы в будущем… С другой стороны, мы могли на какое-то время отправить Генри в больницу…

— А если его положат в больницу, он сможет когда-нибудь устроиться на работу? — спросила Элизабет, как всегда, обремененная тревогой и ответственностью за будущее брата.

— Да, милая, — ответила мама. — Об этом же никто не будет знать.

— Тогда, я думаю, его нужно положить в больницу, — сказала Элизабет.

Вспоминая ту поездку спустя годы, Элизабет не смогла сдержать горькой усмешки и печально пошутила: «Он реально хотел меня убить, а мне не позволялось даже в мыслях желать ему того же».

На момент поступления в колледж у Элизабет был огромный талант, который специалист по травматическим расстройствам Бессел ван дер Колк описывает как умение «справляться, но не чувствовать» [408]. Она посещала семь курсов за один семестр, работала воспитателем в студенческом общежитии, входила в список лучших студентов и двадцать часов в неделю трудилась официанткой. Это может звучать неправдоподобно или даже казаться невозможным, но, по крайней мере отчасти, благодаря своей талантливой префронтальной коре Элизабет всегда была способна на большее, чем большинство ровесников. Каждый семестр девушке требовалось от декана специальное разрешение на добровольную чрезмерную учебную нагрузку, и на каждой такой полугодовой встрече ее отличное настроение и пестрящий всеми цветами радуги планировщик говорили сами за себя. Никто, даже сама Элизабет, не задумывался над тем, что девушка выпивает по десять чашек кофе в день и спит всего четыре-пять часов в сутки. Часто она даже не замечала, что голодна.

Потом Элизабет поступила одновременно на юридический и медицинский факультет. Там она продемонстрировала свои отличные знания о психиатрических препаратах, которые Генри принимал в течение долгих лет, и о правовой системе. «Откуда ты все это знаешь, Элизабет?» — недоумевали сокурсники. Все эти достижения четко противопоставляли ее брату: если ему суждено всю жизнь сидеть дома в качестве пациента, то она станет врачом; если он наверняка будет время от времени оказываться на заднем сиденье полицейской машины, то у нее будет диплом юриста. Кроме того, ей много раз приходилось наблюдать ссоры родителей из-за расходов, которые неизменно росли из-за болезни Генри, и теперь повзрослевшая Элизабет в полном объеме понимала значение слов мамы, подслушанных ею когда-то в разговоре с тетей: что однажды Элизабет с сестрой придется взять на себя все заботы о брате, и они должны быть готовы это сделать. Элизабет просто обязана была научиться хорошо зарабатывать; ее семье это было необходимо.

И все же, хоть Элизабет и добивалась больших успехов практически во всех своих начинаниях, она знала, что о своих заслугах — отличной учебе, поступлении в аспирантуру, назначении старшим ординатором — может только шептать, а еще лучше не говорить вообще. Когда кто-нибудь упоминал о ее достижениях в присутствии брата, она съеживалась; и вся семья замирала от ужаса, если в каком-нибудь общественном месте какой-нибудь знакомый с самыми благими намерениями акцентировал разницу между братом и сестрой: «Ну, а как насчет вас, молодой человек? Вы тоже учитесь в аспирантуре?» Элизабет испытывала сильнейшее чувство вины из-за того, что преуспевает в том, в чем не может преуспеть ее брат. Со временем посыл, который она получала от родителей, сменился с чего-то вроде «Упоминая о том, что твою фотографию повесили на доску почета, ты расстраиваешь брата» на что-то вроде «Сам факт твоего существования расстраивает твоего брата». И Элизабет ездила домой все реже и реже.

Сверхнормальные, подобные Элизабет, оказываются в мучительной двойной ловушке: семьям нужно, чтобы они преуспевали, но при этом они часто стыдятся и стесняются своих успехов и достижений. Они редко признают и празднуют свои заслуги, если вообще делают это, и их достижения часто становятся источником боли, гнева или печали для тех, ради чьей защиты они прилагают так много усилий. Хотя многие сверхнормальные люди считают себя не вправе переживать самые простые человеческие эмоции, их нередко переполняет одна весьма сложная эмоция — чувство вины.

Вина — это социальное, нравственное чувство [409], возникающее в контексте отношений между двумя людьми. Оно возникает, когда мы чувствуем, что нанесли ущерб другому человеку, или когда видим несправедливость и неравноправие в конкретной группе, в частности в своей семье. Вина локализуется в префронтальной коре головного мозга и тесно связана с самоконтролем [410]. «Я словно живу в своей проклятой префронтальной коре!» — не раз жаловалась на сеансах Элизабет. Эволюционная цель вины заключается в стремлении человека к восстановлению справедливости; она подталкивает нас к тому, чтобы сглаживать и устранять неравноправие.

Однако в жизни большинства сверхнормальных людей нет справедливости и, возможно, никогда не будет. Многие из них живут рядом с братьями или сестрами либо матерями или отцами, имеющими проблемы, которых нет у них самих и которые они не способны разрешить. Несмотря на то что Элизабет чувствовала себя каким-то образом ответственной за беду Генри, она, конечно же, не сделала ничего плохого, за исключением, возможно, того, что от рождения ее неврологическое развитие было выше. Чем активнее она пыталась «восстановить справедливость» для своей семьи, стараясь быть как можно лучше и полезнее, то есть сверхнормальной, сверхчеловеком, тем больше превосходила своего брата, заставляя его чувствовать себя еще хуже. Элизабет не могла сделать ничего, чтобы улучшить жизнь родителей и брата, кроме как саботировать собственный успех, чтобы их не расстраивать еще больше.

Вину нельзя считать адаптивным качеством, если она не способствует исправлению ситуации. Метаанализ, объединивший результаты более сотни исследований на основе совокупной двадцатитысячной выборки, четко показал, что чувство ответственности за события, которыми человек не может управлять [411], прямо связано с депрессией; собственно, по этой причине Элизабет и обратилась к психотерапевту. «Я чувствую себя так, словно мне не позволяется впадать в депрессию, иметь нервный срыв или что-то в таком роде, ведь мне же так повезло в жизни, — сказала она. — Но я также чувствую, что мне не разрешено и быть счастливой».