Мэг Джей - Сверхнормальные

Накануне выпускного на медицинском и юридическом факультетах Элизабет вместо подарков попросила у родителей лишь одно: чтобы это был ее, только ее день. Снова борясь с чувством вины, девушка попросила, чтобы на выпуск пришли мама с сестрой, а Генри остался с отцом дома; только тогда она могла бы действительно насладиться этим днем. Но они позвонили в дверь квартиры Элизабет уже вечером, успев вместо вручения дипломов лишь на праздничную вечеринку; мама виновато объяснила, что прием Генри у врача в то утро сильно затянулся. В редчайшем приступе гнева Элизабет, услышав это, воскликнула:

— Я попросила об одной-единственной вещи на окончание университета! Я хотела только одного дня для меня одной! Вы не могли прожить одного дня, не поставив Генри на первое место?! Его обязательно надо было вести к врачу именно сегодня?!

— Генри опять положили в больницу, — холодно произнесла в ответ мама.

Элизабет, охваченная чувством вины, молчала.

— Ну, не вешай нос, давай веселиться, и все у нас будет хорошо, — продолжила мама. — Это же то, что ты всегда делаешь. Это то, что у тебя так отлично получается.

Неспособные признать ее страдания, родители Элизабет просто не могли себе позволить — ни в финансовом, ни в эмоциональном отношении — иметь еще одного ребенка с какими-либо потребностями. В тот день Элизабет, не в силах постичь логику родителей, с нехарактерным для нее упорством продолжала требовать объяснений. «Ну почему вы всегда ставите Генри на первое место?» — упрекнула она мать еще раз.

И вот, после нескольких попыток оправдаться и сгладить ситуацию, мама Элизабет сказала нечто, чего она, возможно, не имела в виду, а может, как раз и имела: «Вот ты очень любишь животных, Элизабет, — раздраженно выдохнула она. — Представь, что у тебя есть две маленькие собачки. Одна милая и ласковая, и все вокруг ей умиляются. Глядя на нее, все хотят ее погладить и поиграть с ней. А вторая собачка все время рычит и скалится, и никто не хочет к ней даже приближаться. Так вот, уверяю тебя, если бы тебе нужно было выгнать одну собаку на улицу, ты выгнала бы симпатичную, потому что тебе было бы известно, что ее-то наверняка кто-нибудь подберет».

Надя выглядела немного старше своего возраста, но одновременно и немного младше. Она казалась младше, потому что много улыбалась, а когда сидела, по-детски подгибала пальцы ног. А старше — потому что в свои двадцать шесть прошла больше вех взрослой жизни, чем большинство ее сверстников: она была кандидатом на докторантуру в области истории искусств и в настоящий момент уже больше года была замужем. Одетая модно, но неформально, в облегающие штаны цвета хаки и спадающую с плеча рубашку, Надя выглядела как человек, который добился немалых успехов в жизни без особых усилий. Глядя на нее, вы никогда бы не догадались, что у большинства ее друзей было то, чего у Нади никогда не было или по крайней мере уже никогда не будет: у них были родители.

Надя приехала в Соединенные Штаты Америки, когда ей было два года. Она мало знает о том, что происходило с ней до этого, но после этого момента ее воспитание было среднеожидаемым. Девочка росла в счастливом доме в Лос-Анджелесе, или, точнее говоря, в счастливой квартире, расположенной прямо над магазином спиртных напитков, которым владели ее родители. Однако жизнь в том виде, к какому Надя привыкла и который любила, навсегда изменилась в один день во время ее первого семестра в колледже. Это было в 1997 году; вернувшись в свою комнату в студенческом общежитии, она, как всегда, прослушала сообщения по голосовой почте.

— Надя, это правда? — спрашивал один из друзей из ее района.

— С тобой все в порядке? — спрашивала другая подружка оттуда же.

— Боже мой, Надя, позвони мне, — просила ее лучшая уже много лет подруга.

Ни одного сообщения не было от родителей, поэтому Надя перезвонила лучшей подруге.

— Надя, боже мой, мне так жаль! — вскрикнула та, едва услышав Надин голос.

— Да что случилось?

— Боже мой, Надя. Боже мой, боже мой! Ты что, ничего не знаешь?

— Да чего не знаю?

— Кто-то ограбил магазин твоих родителей и…

— Они в порядке?

— Нет! Они… они погибли.

— Кто погиб? — недоуменно спросила Надя. — Грабители?

Подруга расплакалась навзрыд и произнесла:

— Твои мама и папа.

Когда Надя впервые появилась в моем кабинете, со дня, когда она получила страшное известие, прошло восемь лет. Девушка думала, что жить без родителей со временем станет легче, что должно стать легче — «Знаете, окружающие считают, что я уже должна пережить свое горе», — но всегда находилось какое-то новое ощущение одиночества. Надя оказалась не готова к своему столь сильному желанию даже будучи взрослым человеком иметь маму и папу. «Другие люди хорошие, но это совсем не одно и то же. Мне стыдно, что я это говорю, но это так, — воскликнула девушка. — Жить без родителей трудно и тоскливо, и это чувство не покидает меня никогда».

Большинство людей считают смерть родителя одной из самых серьезных трагедий детства. Но мало кто понимает, насколько широко распространена эта проблема. По статистике, у одного из девяти детей до достижения ими двадцати лет умирает родитель [413], и это, например, означает, что в любой год на каждого ребенка, у которого диагностируют онкологию, приходится пятеро детей, у которых умирает один из родителей.

Это неблагоприятное жизненное обстоятельство крайне трудно держать в секрете. Обычно оно не сопряжено с чувством стыда, и часто отмечают, что смерть родителя можно найти в биографиях многих великих мужчин и женщин в истории человечества. В одном неоднократно цитируемом исследовании, опубликованном в 1978 году, психолог Марвин Айзенштадт отобрал людей, чьи достижения заслужили как минимум один столбец в энциклопедии «Британика» 1963 года и энциклопедии «Американа» 1964 года [414]. Так вот, из 573 отобранных ученым известных людей — от Гомера до Джона Кеннеди — почти половина потеряли родителя в возрасте до двадцати лет; это высокий процент даже для прежних времен. Хотя данные Айзенштадта с середины ХХ века официально не обновлялись, список публичных людей, потерявших родителя в начале жизненного пути, неуклонно пополняется: это и судья Верховного суда Соня Сотомайор; и исполнители Барбра Стрейзанд, Пол Маккартни, Боно и Мадонна, и актриса Джулия Робертс, и мэр Нью-Йорка Билл де Блазио, и спикер палаты представителей Пол Райан, и президент США Билл Клинтон, и многие-многие другие.

Как и в случае других проблем и трудностей детства, смерть родителя действительно способна обеспечить человека дополнительными возможностями для личностного роста и развития. Восемь из десяти детей, потерявших мать или отца, говорят, что они более психологически устойчивы [415], чем другие люди, а шесть из десяти утверждают, что эта страшная потеря сделала их сильнее. Некоторые чувствуют, что должны быть сильнее. Судья Верховного суда Соня Сотомайор хорошо помнит, как ей в детстве сообщили о смерти отца. Ей тогда сказали: «Соня, теперь ты должна быть большой девочкой. Твоя мама очень расстроена; ты не должна больше плакать. Ты должна быть сильной ради мамы» [416]. И бывший президент США Билл Клинтон в своей автобиографии тоже пишет о смерти отца, погибшего в автокатастрофе накануне рождения сына, как о событии, сыгравшем ключевую роль в его становлении: «Мой отец оставил меня с чувством, что я должен жить за двоих и что если я сделаю это достаточно хорошо, то смогу компенсировать жизнь, которую должен был прожить, но не прожил он» [417].