Мэг Джей - Сверхнормальные

Это означает, что, хотя цикл насилия в семьях существует, это не распространенное явление. Большинство детей, ставших дома свидетелями насилия, в дальнейшей жизни не будут вовлечены во взаимоотношения подобного рода [854], поскольку этому как минимум не менее мощно препятствует целый ряд других важных факторов: индивидуальные сильные стороны, положительные аспекты окружения, другие влиятельные связи и контакты. Важно отметить, что то же самое касается и других видов насилия — физического, эмоционального, сексуального, связанного с алкоголем или наркотиками, — а также другого негативного опыта, который, как боятся многие сверхнормальные люди, может передаваться от родителей ребенку. Хотя некоторые из подвергшихся в детстве сексуальному насилию людей, повзрослев, сами становятся насильниками, с большинством жертв этого не происходит [855]. И стиль воспитания [856]не передается из поколения в поколение, как эстафетная палочка, и развод ни коем случае нельзя назвать семейным проклятием [857]. Даже в случае проблем, в которых доказана роль наследственности, таких как депрессия [858]и алкоголизм [859], гены отвечают только примерно за половину отклонений в результатах; остальное можно объяснить другими факторами, присутствующими в самом человеке и окружающей его среде.

В общем доказательства «цикла» практически любого вида неблагоприятных жизненных обстоятельств, обсуждаемых в книге, не слишком убедительны. Намного правильнее сказать, что в семье или сообществе «по наследству» передается риск таких проблем [860], однако, согласитесь, подвергаться риску — вовсе не то же самое, что быть обреченным на печальный итог. Аналогичным образом случаи заболевания раком молочной железы или сердечно-сосудистыми заболеваниями в семье несколько повышают вероятность того, что у ее членов возникнут подобные проблемы со здоровьем, но это никоим образом не подтверждает неизбежность этих страшных болезней. В сущности, само осознание риска нередко подталкивает нас к намеренным, сознательным, здоровым, защитным вариантам выбора. Вот и история семейного несчастья может иметь такой же позитивный эффект.

Перескажу вам притчу, которую рассказал мне один священник в ходе беседы о психологической устойчивости [861]. В одной семье росли два брата, их отец был агрессивным алкоголиком. Один брат, повзрослев, стал горьким пьяницей и родителем, совершенно не участвующим в воспитании своих детей, а второй — трезвенником, который нежно заботится о своей жене и детях. Когда священник спросил их, почему, по их мнению, они стали тем, кем стали, оба брата ответили одинаково: «А каким я мог стать, учитывая то, каким был мой отец?» Проще говоря, там, где одни видят обреченность повторения истории, другие видят необходимость изменить ситуацию.

Как уже говорилось, дети действительно многому учатся у своих родителей и социальной среды, однако обучение через наблюдение выходит за рамки модели «все побежали, и я побежал». В 1963 году Бандура провел следующее исследование на базе известного эксперимента с куклой Бобо [862]; снова дошкольники стали свидетелями агрессивного нападения на нее взрослого, только на этот раз агрессия в одном случае вознаграждалась похвалой и угощением, а в другом — выговором и наказанием. Так вот, дети, которые видели, что агрессия наказывалась, с намного меньшей вероятностью копировали увиденное, чем те, кто видел, как насилие поощряется. К сожалению, этот эксперимент с куклой Бобо известен намного меньше, чем первый, ведь он весьма наглядно демонстрирует, что даже дошкольники обращают внимание не только на действия и поступки людей как таковые, но и на их последствия.

«Мудрый учится на чужих ошибках» [863], — гласит народная мудрость. Мы склонны думать о ролевых моделях как о людях, указывающих нам путь вперед, на самом же деле некоторыми из наиболее влиятельных моделей такого рода становятся поучительные истории. Мы наблюдаем, как кто-то идет в жизни по пути, по которому мы сами ни за что не пойдем [864]. Это истории о людях, которыми мы клянемся никогда и ни за что не становиться. В одном качественном исследовании с участием молодых людей, подвергавшихся в детстве воздействию насилия в семье [865], некоторые участники, очень похожие на Дженнифер, боялись в будущем оказаться в ловушке несчастливых взаимоотношений; но еще больше респондентов утверждали, что неправильное поведение родителей их многому научило. Помня о своем детстве, они уделяли особо пристальное внимание поведению потенциальных партнеров, стараясь держаться подальше от тех, кто напоминал им о матери или отце-насильнике. Они не воспринимали хорошие взаимоотношения между людьми как должное и в результате подходили к выбору партнера особенно осторожно и тщательно.

«Видеть плохого родителя — не значит быть таким родителем» [866], — писал Леонард Шенголд в книге Soul Murder («Убийство души»). Так было с мэром Нью-Йорка Биллом де Блазио, чей отец вернулся со Второй мировой войны героем, но со временем стал алкоголиком и в конце концов, когда Биллу было восемнадцать лет, покончил жизнь самоубийством. В двадцать с небольшим де Блазио сменил фамилию отца на фамилию матери. И хотя, по его собственному признанию, было время, когда он сомневался в своей способности иметь нормальную семью, впоследствии он стал мужчиной, для которого жена и дети являются центром Вселенной. Оглядываясь назад, Блазио считает, что именно благодаря отцу пошел служить в армию и именно отец преподал ему «очень, очень важные личные уроки относительно того, как надо прожить жизнь» [867]. Как говорит де Блазио, «отец показал мне в первую очередь плохой опыт. От него я узнал, чего не следует делать» [868].

Способность человека вести себя иначе, чем родители, разрывая тем самым негативный цикл, каким бы этот цикл ни был, невозможно переоценить. Взрослея, Дженнифер буквально все в жизни делала не так, как ее отец и мать. Она выбрала надежный карьерный путь, чтобы всегда иметь средства для оплаты услуг врача и покупки туалетных принадлежностей и прочих вещей, которые могут ей понадобиться. Она выбрала в мужья человека, который ничем не был похож на ее папу, и когда они, готовясь к свадьбе, составляли обеты, в которых подтверждали свою любовь и верность, в них не было слов «и в горе, и в радости». «Слишком уж много раз я слышала эти слова как оправдание насилия и агрессии», — сказала Дженнифер.

Намного труднее Дженнифер далось избавление от навязчивых слов, которые мать прокричала в тот день, когда она покидала дом: «Ты поймешь все когда-нибудь, когда у тебя будут свои дети!» По признанию Дженнифер, этого она боялась больше всего. «Не то чтобы я не хотела простить своих родителей. Я их прощаю. И я испытываю к ним сострадание. Но понимать их я не хочу. Для меня понимание их поступков означает их оправдание. Это означает, что я согласна на такую же жизнь, какой жили они, что я буду делать то же самое, что делали они. Для меня нет ничего страшнее мысли, что я, с таким трудом вырвавшись из мира, в котором росла, потом вдруг стала такой же, как они. И если рождение ребенка означает большее понимание… то я лучше не буду его рожать». А когда я предположила, что, вполне возможно, родив своих детей, она вполне может обнаружить, что понимает своих родителей вовсе не больше, а, напротив, гораздо меньше, Дженнифер расплакалась от облегчения.