Эвелин Андерхилл - Мистицизм

Поскольку мистики, как правило, отличаются обостренной восприимчивостью, которая характерна также для людей искусства и творческих личностей, то неудивительно, что у них экстаз начинается внезапно, стоит человеку невольно сосредоточить внимание, увидев какой-либо особый, близкий ему символ Божества. Подобные символы образуют центры сосредоточения целых групп идей и интуиции. Уже их присутствия — а иногда даже просто случайной мысли о них — бывает достаточно, чтобы произошло то, что на психологическом языке можно назвать разрядом ментальной энергии по одному каналу. Другими словами, таким образом пробуждаются к жизни все идеи и интуиции, относящиеся к осознанию душой Абсолюта. Поскольку на этих идеях концентрируется ментальная энергия, во время ее разрядки становится возможным переход души в тот мир восприятия, к которому ключами служат собственно идеи. Поэтому символы столь много значат для мистиков, которые на самом деле весьма в них нуждаются, пусть и твердят, что только духовное и бестелесное единственно реально.

Для мистиков-христиан таинства и мистерии веры всегда являлись такого рода ключевыми точками опоры, смысл которых в основном сводился к тому, чтобы способствовать вхождению в состояние экстаза. Для св. Катерины Сиенской, а нередко и для ее тезки из Генуи экстазом завершалось принятие святого причастия. Юлиана Норвичская [797] "Revelation of Divine Love", cap. III. и св. Франциск Ассизский [798] См. выше, с. 185. впадали в транс, созерцая распятие. Нам известно также, что Дени Шартрскому под конец его жизни достаточно было услышать Veni Creator или какой-либо другой псалом, чтобы быть восхищенным в Боге и вознестись на небеса. [799] D.A.Mougel, "Denys le Chartreux", p. 32.

Как сообщает о св. Катерине Сиенской ее биограф, "она разговаривала с таким жаром, что сразу же после этого погружалась в экстаз, в котором долгие часы проводила без сознания. Однажды, застав ее в таком состоянии, монахи-доминиканцы бесцеремонно выпроводили ее из церкви и оставили на солнцепеке под присмотром подруг, пока она не придет в себя". В другой раз, "увидев ее в церкви в экстазе, они подошли и принялись колоть ее иглами. Катерина осталась в трансе и только затем, уже очнувшись и почувствовав боль по всему телу, поняла, что произошло". [800] E. Gardner, "St. Catherine of Siena", p. 50.

Интересно сравнить с этим объективным описанием субъективное свидетельство об экстатическом единении, которое св. Катерина приводит в своих "Божественных беседах". В этом сочинении глубинное Я мистика дает драматический отчет о своих сокровенных переживаниях. Благодаря этой книге нашему рассмотрению становится доступной изнанка того состояния транса, о котором обычно мы можем судить лишь по наблюдениям окружающих. Как и во всех сочинениях такого рода, интуитивное восприятие глубинного Я св. Катерина приписывает Божественному Голосу, говорящему в ее душе.

"Подчас, посредством совершенного единения, которого она достигает со Мной, душа возносится над землею так, словно обременяющее ее тело исчезло. Однако это не означает, что оно потеряло свой вес. Это означает, что союз души со Мной намного более совершенен, чем союз души с телом. Та же сила духа, которая отрывает от земли тяжелое тело, оставляет его как бы умерщвленным любящей душой, когда дух слит со Мною. Ты ведь помнишь, как говорится о них: если бы не моя Милость, жизненные силы покинули бы их и они не смогли бы существовать. Хочу поведать тебе, что если души людей не покидают некоторых тел, то в этом должно видеть большее чудо, чем в воскресении из мертвых, ибо велико их единение со Мной. Иногда Я на некоторое время избегаю единения и заставляю душу вернуться в тело… от которого она отделилась в порыве любви. Тела она не покидает, потому что это возможно только в смерти. Одни лишь телесные свойства оставляют ее, ибо в любви она достигла единения со Мною. В ее воспоминаниях не остается ничего, кроме Меня. Разум тоже возвышается и взирает на воплощение Моих Истин. Страсть, которая следует за разумом, воспламеняется любовью ко всему тому, что видит разум, и стремится к единению с этим. Когда единение достигнуто, эти силы сливаются, погружаются в Меня и возжигаются Мной. Тело при этом теряет свои чувства, и тогда око, чтобы видеть, не видит, ухо, чтобы слышать, не слышит, и, язык, чтобы говорить, молчит, кроме разве тех случаев, когда преисполненное сердце позволяет им исполнять то, что им должно, во славу Имени Моего. Руки неподвижны, ноги не несут, потому что все члены скованы силою Любви". [801] "Dialogo", cap. LXXIX.

Естественно предположить, что столь глубокий экстаз, притом без каких-либо следов патологии, — прерогатива в первую очередь религиозно-мистических натур, которым для достижения таких глубин страсти и вершин сосредоточения достаточно уже одной лишь пламенной любви к Богу. Однако как элементарной техникой созерцания сознательно или инстинктивно пользуются не только мистики из сонма причисляемых затем к лику святых, но вообще все, кого влечет за собою "звезда волхвов" — изобретатели и философы, поэты и музыканты, — совершенно так же в этих творческих натурах возникает, на завершающем этапе их развития, тот пик созерцания, в котором состояние экстаза достигается вполне естественно и как бы само собой, и если оно менее ярко выражено, чем у созерцателей-аскетов, то во всяком случае не менее полноценно. Такое состояние совершеннейшего самозабвения — обычный спутник пророческих видений поэтов, озарений великих метафизиков, явленных художникам откровений истины и красоты. Как святые "уловлены Богом", так и визионеры из артистической публики «одержимы» их видением, доставляющим более или менее смутные проблески высшей Жизни. Как и святым, им вполне доступны те внезапные прорывы обостренной восприимчивости, которые характерны для экстатического сознания. Ставшие знаменитыми творения мастеров признаны великими не потому, что в них запечатлены их мысли и субъективные переживания, а потому, что в них запечатлено открывшееся им в краткие мгновения экстатического слияния с "великой жизнью Всего".

Таким образом, мы приходим к необходимости предположить, что "моно-идеизм в чистом виде", который психологи отождествляют с экстазом, не исчерпывает всех особенностей этого состояния, хотя и является его неотъемлемой составляющей. Вполне очевидно, что в экстазе человек поглощен своей идеей, как влюбленный — своей любовью: он в ней одной и с нею одной, она одна заполняет всю его вселенную. Однако в этом состоянии восстановленной целостности сознание не просто обращено на то, чем оно уже обладает: если бы этим все ограничилось, то мы и имели бы дело всего лишь с патологией. Подлинное содержание такого состояния — достижение чистого восприятия. Оно всеобъемлюще, его цель за пределами личности. Преображение психического Я , которое происходит в экстазе, не сводится к изменению элементов сознания: это скорее временное объединение сознания вокруг центра трансцендентального восприятия, который мистики именуют «средоточием», или "искрой души". При этом активизируются более глубокие уровни личности, которые в обычной жизни остаются незадействованными. Эти уровни соединяет с поверхностной личностью одна преобладающая сила — трансцендентная любовь, лежащая в основе всех экстатических состояний, кроме случаев патологии. В результате получается, что ум не просто сосредоточен на одной идее, а сердце — на одном желании. Более того, ум и сердце не только объединяются для возвышенных размышлений, а оказываются слитыми воедино. Органы чувств отворачиваются от своей привычной вселенной и сосредоточиваются вокруг этого нового центра, ориентирующего их в новом направлении — к новой жизни, а воспылавшая ею душа преодолевает ограничения чувственного мира. Экстаз представляет собой психофизическое состояние, которое может сопутствовать этому кратковременному акту слияния.