Юрий Апенченко - Пути в незнаемое

Относительно Ландау. Я его тоже считаю чрезвычайно способным, но физические суждения его крайне односторонними и поэтому неверными. Так было во всех физических вопросах, в которых он участвовал в нашем институте. Все, что он утверждал, оказалось сплошной чепухой, не оправдавшейся на опыте. Верно, что в его взглядах есть внутренняя логика, но только нет связи с действительностью — это не логика природы. Физика не талмуд, и она не может заниматься толкованием великих изречений Ландау, хотя они, несомненно, интересны и, по-видимому, своей логикой гипнотизируют. Я уверен, что когда ты будешь иметь время отдельно продумать факты, твое высокое мнение о Ландау значительно изменится.

План соединить Фока, Ландау и Гамова, оторвав их от опытных исследований, от экспериментального физического института, я считаю вредным и содействовать ему не буду. Это путь создать талмуд, а не физику.

Другое дело — Гамов, у которого есть изобретательность и физическое чутье, — правда, он менее талантлив, но он стремится понять и объяснить природу, а не создавать схемы для почитателей. Видишь, от моего приезда в Харьков сейчас мало толку…»

Далее, рассказав об одной своей работе (по тонкослойной изоляции, где, как выяснилось потом, он оказался не прав), Иоффе повторяет: «Кстати, Ландау сам ничего в этой области не знает и довольствуется тем, что слышал от других. Для него не существуют факты, не укладывающиеся в его схему».

И еще: «Если Ландау способен что-нибудь физическое понять, то он должен был бы сообразить, что одного самомнения недостаточно. Нужна элементарная грамотность — в тех вопросах, о которых с таким нахальством он уже 4 раза говорил непродуманные глупости».

«Вторая история касается термоэлемента… Ландау написал формулу, в которой нет ничего, кроме самоочевидного факта, что количество передаваемой теплопроводностью теплоты увеличивается, если, кроме теплопроводности металла, еще отнимать теплоту жидкостью, — и считает, что вопрос решен и что весь вопрос есть безграмотное непонимание II начала мною и Бурсианом. По-моему, наивное непонимание и опасное легкомыслие обнаруживает Ландау.

Вот два вопроса, на которых Ландау строит свою кампанию сведения личных счетов. Мне кажется, в обоих вопросах он не прав. Но если бы даже я и ошибался в одном из них или в двух, то ведь это же не может идти в сравнение с количеством чепухи, которую Ландау так же категорически утверждал о магнитных свойствах жидких металлов, о сегнетовой соли и т. д. Ландау очень мало знает фактов, никогда не пытался анализировать их и всегда берет на веру подходящее для себя утверждение кого-нибудь, кто пытался установить связь фактов с формулой. Это еще детский период. Вероятно, он подучится и даст что-нибудь реально полезное, а не собрание парадоксов, анекдотов и беззастенчивого ругательства.

Ну, вот видишь, все письмо о Ландау. Это потому, что на нем мы с тобой разошлись в суждениях, из-за него я не еду в Харьков. Я надеюсь, наша дружба и взаимное понимание не пострадают.

Читаешь письмо, и хочется сказать: «Такого не могло быть». Но было. И письмо написано с такой искренностью и душевной болью… И адресовано оно единственному подлинному другу Иоффе, — вероятно, лишь с одним Эренфестом он и мог быть так откровенен. Тем больше впечатляет степень непонимания, слепоты, которую проявил этот обычно столь проницательный, умный человек в оценке Ландау и в отношении к нему.

Из письма видно, как велико было взаимное непонимание и неуважение. И видно, насколько не прав в сложившихся отношениях был и Иоффе. Он сам говорит о своей раздраженности и обидном для Ландау тоне; говорит, что не только он глубоко обижен, но и сам он обидел Ландау, был с ним резок и несправедлив.

Конечно, непонимание было обоюдным, и обе стороны можно обвинить в предвзятости и несправедливости.

Прежде всего поражает, насколько Иоффе тогда не понимал, что такое Ландау как физик. Его слова о «талмудизме Ландау», о «внутренней логике, не связанной с действительностью», об «узости понимания», незнании и отбрасывании физических фактов, казалось, уж никак невозможно отнести к Ландау. А Иоффе, дальше — больше, обвиняет его не только в легкомыслии, но, по существу, в элементарной физической неграмотности.

Но посмотрим, что ответил Абраму Федоровичу Иоффе Пауль Эренфест (письмо это тоже длинное, и приведенный здесь текст будет по необходимости клочковатым, потому что мы опустим куски, никак не относящиеся к Ландау).

«Мой дорогой друг!

…Всю ночь меня мучила мысль о том, что мне необходимо повидать тебя лично. Но теперь уже слишком поздно. Самое позднее 13.I. я должен пересечь границу…

По получении твоего письма мне было необходимо как можно скорее, как можно спокойнее, как можно душевнее поговорить с тобой. Ведь я очень хорошо понимаю, как это было бы здорово, если бы ты сейчас мог со мной поболтать. Просто потому, что ты хорошо знаешь, как я люблю тебя и как мое преклонение перед тобой абсолютно не зависит от того, что в некоторых вопросах мы, может быть, не были единодушны раньше или сейчас не сойдемся во взглядах.

…Мне думается, что с самого начала наше отношение к теоретической физике было различным, да различным оно и осталось. Я всегда был склонен превыше всего ценить логическую ясность теоретического мышления — это мне часто мешало принимать новые идеи (я не забывал ни одного случая „запоздалости“!!) и побуждало при случае предпочитать людей, относительно ясно думающих, людям, относительно более находчивым. Но такое, несомненно, несколько предвзято-одностороннее предрасположение моего интеллекта приводило к тому, что я вооружил некоторых очень сильных физиков-теоретиков хорошей базой для их дальнейшей работы (сознавая свою односторонность, я ведь всегда как можно скорее направлял молодых людей к другим подходящим теоретикам для дальнейшего образования).

И я пишу обо всем этом для того, чтобы ты мог отчетливо видеть, что я вовсе не проглядел опасности односторонней переоценки логической ясности мышления!!!

Однако я утверждаю, что и такой метод физико-теоретического мышления (который не следует путать с бессмысленным жонглированием сложными формулами!!!) очень важен для физических исследований в целом и особенно для фундаментального обучения в стране.

Такой тип физиков-теоретиков, как, например, Френкель… является, несомненно , очень важным для проведения конкретных экспериментов. Но очень маловероятно (если не невозможно), что ученые такого типа — сами ли непосредственно или через подготовку учеников — смогут дать что-либо значительное или хотя бы интересное для теоретических исследований в физике.