Юрий Апенченко - Пути в незнаемое

С другой стороны, мне представляется несомненным, что такой человек, как Ландау… в равной степени для любой страны представляет собой абсолютно необходимый тип физика-теоретика. Можно спокойно признать, что в характере его мышления (так же, как и в моем), присутствуют типичные талмудистские черты (у Эйнштейна они тоже есть). Во всяком случае, их намного, намного больше в его (Ландау) разговорах, чем в мышлении!!

Но в результате я очень односторонне его охарактеризовал. После того как я сначала раз-другой с ним очень крепко поспорил из-за некоторых его неоправданно парадоксальных утверждений, я убедился, что он мыслит не только четко , но и очень наглядно — особенно в области классической физики. И в этот очень короткий промежуток времени я узнал от него удивительно много нового — почти каждый раз после фазы спора, в течение которой я был твердо убежден, что он не прав!!

Я люблю способ его мышления почти так же, как и способ мышления Паули.

И я очень хорошо понимаю, почему здесь каждая отдельная группа экспериментаторов очень охотно советуется с Ландау (а не с Розенкевичем или Подольским), так как он очень живо всем интересуется и интересен сам. Его мальчишеские выходки приводят к тому, что сначала очень часто все, что он говорит, оказывается абсолютно непонятным, но если затем с ним упорно поспорить, то чувствуешь себя обогащенным».

Посмотрите, как перекликаются и как совпадают с последними замечаниями Эренфеста воспоминания Ольги Николаевны Трапезниковой: «Все экспериментаторы могли всегда обращаться к Дау. С ним можно было говорить по любому вопросу — все понимал и мог посоветовать, как никто другой. Его можно было решительно обо всем спрашивать — о любых результатах эксперимента, чтó может получиться и почему. Мы к нему массу обращались. Больше такого теоретика я не встречала».

Это — те же тридцатые годы, Харьков, куда Ландау переехал из Ленинграда. А оценка на 180 градусов отличается от оценки Иоффе.

«Экспериментальные работы харьковчан служили источником работ и размышлений Дау, — говорил и Е. М. Лифшиц. — Потом то же самое было и в Физпроблемах».

А вот и оценка П. Л. Капицы: «Основная его сила как ученого была в четком и конкретно-логическом мышлении, опирающемся на очень широкую эрудицию». И еще Капица подчеркивает постоянный интерес Ландау к экспериментальной физике: «Ландау всегда проявлял живой интерес к эксперименту. Он охотно знакомился с результатами опытов, их обсчитывал и обсуждал их теоретическое значение. В научной работе для него было органически необходимо выявление связей теории с экспериментом. Экспериментаторы в свою очередь очень любили обсуждать с Ландау свои результаты».

А уж кому больше, чем Петру Леонидовичу Капице, быть судьей в отношениях Ландау с экспериментаторами! Ведь то же открытие сверхтекучести жидкого гелия, поиски, открытия и объяснения других «странностей» гелия II были сделаны в самом тесном контакте с Ландау.

…Как мы видим, расхождения между Ландау и Иоффе — тогда, в 1931 году, — были не только не случайными, не малыми, а, наоборот, весьма существенными и принципиальными. Но форму они приняли, к сожалению, тяжелую для обоих.

Легко представить, как Ландау стало худо в Ленинграде, да еще после возвращения от Бора.

М. А. Корец вспоминает: «Они затеяли борьбу с Иоффе (они — Ландау и Бронштейн прежде всего. — А. Л. ), и Ландау начал себя неуютно чувствовать в институте».

В один из приездов Кореца из Свердловска Ландау сказал ему:

— Очень не хочется ехать в Харьков — как на остров, — но я уже больше не могу.

Да, не с легкой душой и не с охотой поехал он в Харьков.

Но можно взглянуть на эту историю и с другой стороны, тогда станет понятно, что и Иоффе было плохо. Прежде всего он попал вдвойне в унизительное положение — из-за поведения Ландау и из-за собственной позиции. И ему, настолько привыкшему к роли и репутации «хорошего» (репутации вполне заслуженной и роли, в которой он обычно бывал на высоте), сложившаяся ситуация была никак не к лицу.

Не хотелось бы сейчас забираться в существо конфликта, да о нем коротко и не скажешь. И, может, не это главное… Письмо Иоффе просто потрясает — одновременно и мерой неправоты, и страданием. Мне кажется, что, несмотря на всю эту неправоту свою, он приобретает даже какую-то добавочную привлекательность и вызывает сочувствие как истинно и глубоко страдающий человек. Обычно его представляют уж очень олимпийски спокойным, уравновешенным, жизнерадостным и жизнелюбивым, умевшим пить жизнь, все хорошее и интересное в ней, полными пригоршнями. И при этом массу дававшим другим. Творившим массу добра. Массу делавшим и для физики, и для физиков.

И все это правда. Заслуги его, подлинные, многообразные и очень большие, широко известны и в полной мере справедливо оцениваются. Так же, как и его незаурядный талант физика-экспериментатора, которым он частично пожертвовал ради широкого развития физики в стране и, между прочим, ради того, чтобы другие, молодежь в первую очередь, могли целиком отдавать себя науке, не отвлекаясь на организационные и прочие дела.

Все это было на самом деле. Но не только это. Был не просто жизнелюб-олимпиец, сеющий кругом «доброе, вечное», но живой человек, совершающий ошибки и болезненно за них расплачивающийся…

Позднее, когда Ландау стал старше и спокойнее и вполне оценил заслуги Иоффе, он часто, как вспоминает Лифшиц, удивлялся: Иоффе столько сделал для науки и столь многого достиг, что непонятно, как же он разрешал себе «не думать о душе»…

Конечно, Иоффе не единственный, с кем вступали в конфликты Ландау и его друзья. Поводов и причин находилось немало. Среди них — всевозможные мистификации, шутки и розыгрыши, которые любили устраивать молодые теоретики; все это было весьма остроумно, но порой не безобидно.

Но это, конечно, второстепенные подробности… Ландау интенсивно работает — вот главное! Создает, организовывает, строит то, что потом стало его школой, его теорминимумом, курсом теоретической физики, да и просто совокупностью его работ и работ его учеников. Запас сил огромен. Не говоря уже об идеях. И есть явное призвание к общественной деятельности — потребность реорганизовывать, реформировать, менять… Но и это, естественно, происходит не в вакууме, а потому сопровождается разного рода столкновениями с другими людьми.

Значит, опять поводы для конфликтов, и часто весьма серьезных. По-видимому, в иные из них — не мелочные, а имевшие серьезную подоплеку — надо будет вникнуть и попытаться в них разобраться.

Немалые «негативные трудности» при попытке написать книгу о Ландау заключены, как уже говорилось, и в том, что связано с «вненаучным» содержанием его жизни, в частности с его литературными и прочими «внефизическими» пристрастиями и вкусами.