Юрий Апенченко - Пути в незнаемое

Итак, если без всяких метафор, почему и зачем я все это написала?

Появилась необходимость прервать сбор материала и накопление фактов, разобраться в том, что уже известно, а главное — в том, как я понимаю и воспринимаю Ландау, и сформулировать сначала для себя, какой должна быть будущая книжка и какие трудности придется преодолевать. Все это я должна была затем сформулировать и для тех людей, которые хорошо знали Ландау, потому что без их помощи такая книжка просто не может быть сделана.

Итак, написанное здесь — для меня нечто вроде компаса в трудном путешествии. Если компас правильный, можно рискнуть отправляться в дорогу. Если он врет, затея заранее обречена на провал — до цели все равно не добраться.

Но я все-таки надеюсь, что эти страницы пойдут не в корзинку, а станут приглашением к разговору. Хорошо бы…

Ранней, но необычно теплой весной 1819 года на дорогах, соединяющих славные старые германские города Иену, Эрфурт, Вартбург, Франкфурт, Дармштадт, можно было видеть никому не известного пока молодого студента в темном плаще, изящной бархатной куртке, с лицом бледным и красивым, оживленным лихорадочно блестевшими глазами. Время от времени его рука осторожно пробиралась за отворот куртки, замирала там, у сердца, нащупав что-то, по-видимому важное, вселявшее уверенность. В эти моменты глаза студента начинали блестеть еще больше, губы шевелились в беззвучной клятве.

Карл Людвиг Занд шел пешком из Иены, где учился в университете, в Мангейм, последнее место жительства Августа Коцебу, одного из знаменитейших драматургов того времени. Цель Занда, доброго и мягкого юноши, мечтателя, романтика и патриота, была удивительно простой и до странного чудовищной: убить сочинителя Коцебу. Впереди студента-богослова ждала казнь, всеевропейская слава мученика революционера.

Впереди было обожествление героя в тайных вольных обществах России, оттачивающих «цареубийственный кинжал», стихотворение-прокламация Пушкина. Подвиг Занда имел в виду декабрист Кюхельбекер, когда писал в 1824 году: «Германцы доказали в последнее время (после постыдной спячки времен наполеоновских войн и первых лет последующей реакции. — А. Г. ), что они любят свободу и не рождены быть рабами». Связанные с этим убийством студенческие волнения и общественный подъем даже в угасающем на острове Св. Елены Наполеоне вызвали запоздалое раскаяние и нечто вроде прозрения. После получения очередной почты из Европы в 1819 году он будто бы сказал: «Я должен был бы основать свою империю на поддержке якобинцев», то есть левых революционных сил, душителем которых он явился в действительности.

И еще многое было впереди. И позади — в виде странной запутанной предыстории. Множество событий, неразрывно сцепленных, целый ряд действующих лиц этой драмы — имен знаменитых и не столь известных, — во всем разобраться трудно. Самое странное и обычно оставляемое без внимания во всем этом самой историей написанном сюжете — явная естественнонаучная окрашенность многих относящихся к делу событий. Впрочем, почему странное? В конце концов, научные взгляды — прямое отражение уровня развития общества, неотрывная часть мировоззрения, и кто знает, насколько полно отражают обиходные представления об истории эту сторону дела. Именно в этом плане размышлял, видимо, Гёте, когда высказал секретарю Эккерману сентенцию, долго выглядевшую несколько загадочной: «История науки — большая фуга, в которую мало-помалу вступают голоса народов».

Приведя это высказывание великого человека, поэта и ученого, министра в крошечном герцогстве и куратора Иенского университета, где учились и Коцебу (еще в 80-х годах XVIII века), и Карл Занд и где разворачивалась значительная часть изложенных в этом очерке событий, — мы уже начали обещанный рассказ, ибо Гёте был одним из главных участников давней драмы.

— Господин тайный советник ждет вас… — Миловидная служанка улыбнулась и повела гостя по знакомой прохладно-мраморной лестнице на второй этаж.

Молодой человек, белокурый и сутуловатый, смущенно приглаживая волосы, вступил за ней в комнату с научными коллекциями. Здесь куратор университета обычно принимал научных коллег. Сделав книксен, служанка вышла в другую дверь.

— О мой юный друг! — Из двери, за которой скрылась служанка, показался великий человек, подошел, слегка пожал красивой рукой плечо гостя, посмотрел в глаза… И повел по чуть скрипучим половицам куда-то в глубь большого дома.

Гостиную, столовую миновали. Дальше начинались комнаты, гостю неведомые. Наконец вошли в темноватое помещение, чрезвычайно просто обставленное, даже, пожалуй, нежилого облика. «Кабинет», — догадался гость. Место, где побывали немногие. Большая честь!

Во всем велик… Конечно, профессор Фойгт — а именно он был гостем Гёте 13 ноября 1807 года — отдавал дань тому чуть ли не общепринятому среди немецких естествоиспытателей доброжелательно-снисходительному тону, с каким говорилось обычно (сугубо доверительно!) о натуралистских устремлениях великого поэта. Насколько было известно ботанику Фойгту, антиньютоновская теория света, сочиненная Гёте в этом самом кабинете, среди большинства физиков почиталась за чудачество, никто не воспринял ее всерьез. Как геолог Гёте был ярым приверженцем нептунизма и обличителем катастрофистов-вулканистов, обратя на службу научной полемике даже свое поэтическое творчество. Это не могло не раздражать даже единомышленников Гёте: намекали, что борьба в науке должна вестись равным оружием, на академическом уровне, без апелляции к толпе.

Наиболее блистательны были, пожалуй, биологические работы Гёте. Его теория развития, превращения, метаморфоза как в зоологии, так и в ботанике давала много интересных обобщений, обещала выход к чему-то небывалому, волнующему. «Генетический принцип рассмотрения…» В этом что-то есть. Гёте нужны молодые коллеги-профессионалы, которые помогли бы ему, дилетанту, развить свои общефилософские идеи в конкретной науке. Нужен он, Фойгт. Уже несколько месяцев они встречаются, ставят опыты, разговаривают. Гёте не только поэт, он и министр, высокое начальство… Все складывалось так превосходно…