Нора Букс - Эшафот в хрустальном дворце: О русских романах В. Набокова
- Название:Эшафот в хрустальном дворце: О русских романах В. Набокова
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Новое литературное обозрение
- Год:1998
- Город:Москва
- ISBN:5-86793-033-5
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Нора Букс - Эшафот в хрустальном дворце: О русских романах В. Набокова краткое содержание
Исследование французского литературоведа посвящено шести романам русского периода в творчестве В. Набокова («Машенька», «Король, дама, валет», «Камера обскура», «Приглашение на казнь», «Подвиг» и «Дар»).
Эшафот в хрустальном дворце: О русских романах В. Набокова - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
Прошли лета, и всюду льются слезы…
Нет ни страны, ни тех, кто жил в стране…
Как хороши, как свежи ныне розы
Воспоминаний о минувшем дне! [35] Северянин И. Стихотворения. М., 1988 С. 328. Строки из этого стихотворения Игоря Северянина были выбиты на его могильном памятнике на Александро-Невском кладбище в Таллинне: Как хороши, как свежи будут розы. Моей страной мне брошенные в гроб!
В романе «Машенька» все женские образы связаны с цветочным кодом. Хозяйка пансиона, госпожа Дорн, по-немецки: шип, — пародийная деталь увядшей розы. Госпожа Дорн — вдова (шип в цветочной символике — знак печали), «женщина маленькая, глуховатая» (с. 13–14), т. е. глуха к песням соловья. Внешне она похожа на засохший цветок, ее рука «легкая, как блеклый лист» (с. 131), или «морщинистая рука, как сухой лист…» (с. 24). Она держала «громадную ложку в крохотной увядшей руке» (с. 80).
Любовница Ганина Людмила, чей образ отмечен манерностью и претенциозностью, «влачила за собой ложь… изысканных чувств, орхидей каких-то, которые она как будто страстно любит…» (с. 21) [36] «Орхидейного вида женщина», как пародийный образ мещанки, возникает в романе В. Набокова «Бледный огонь»: Прибыл. Был встречен пылким мурлыканьем. Увидел эти голубые волосы, веснушчатые руки, восхищенный Орхидейный вид — и понял, что попался. III, 770–773 ( Набоков В. Бледный огонь. Перевод Веры Набоковой. Ann Arbor: Ardis, 1983.).
. В романе «Машенька» цветок орхидеи — эмблема «изысканных чувств» (с. 21) — является пародийной аллюзией на подобное его воплощение в поэзии начала века. Конкретным адресатом может быть стихотворение К. Бальмонта «Орхидея».
Склонясь над чашей поцелуйной,
………………………………………………
Вдыхал я тонкий сладкий яд,
Лелейно-зыбкий, многоструйный.
Как будто чей-то нежный рот,
Нежней, чем рот влюбленной феи,
Вот этот запах орхидеи
Пьянит, пьянит и волю пьет [37] Бальмонт К. Избранное. М., 1983. С. 265.
.
Ср. у Набокова сниженное воспроизведение той же сцены с Людмилой: «И тоскуя и стыдясь, он чувствовал, как бессмысленная нежность… заставляет его прижиматься без страсти к пурпурной резине ее поддающихся губ, но нежностью этой не был заглушен спокойный насмешливый голос, ему советовавший: „А что, мол, если сейчас отшвырнуть ее“» (с. 21–22).
Приведенное стихотворение К. Бальмонта вошло в сборник «Птицы в воздухе», в котором отразились впечатления поэта от путешествия в Мексику. На ту же тему написана им книга очерков «Змеиные цветы» (М., 1910). Образы птиц и цветов, максимально экзотированные в поэзии начала века [38] Одним из поэтов, в чьих стихах «цвело» немало экзотических цветов и растений, был В. Брюсов. Отсылки к нему присутствуют в романе. Например: «Его (Ганина. — Н. Б.) тяготила томная темнота… блеск луны на лопастях магнолий» (с. 135). Ср. у Брюсова: Тень несозданных созданий Колыхается во сне, Словно лопасти латаний На эмалевой стене… (Брюсов В. Стихотворения. Л., 1953. С. 60.).
, воспроизводятся у Набокова с лирической простотой, которая и обусловила их обновление. Ср. замечание из «Дара»: «…обедневшие некогда слова, вроде „роза“, совершив полный круг жизни, получали теперь в стихах как бы неожиданную свежесть…» [39] Набоков В. Дар. Ann Arbor: Ardis, 1975. С. 46.
Образ Клары связан с цветами апельсинового дерева, символом девственности [40] Образ Клары в контексте цветочного символа прочитывается как аллюзия на стихотворение В. Брюсова «Мечты о померкшем» (1893). Мечты о померкшем, мечты о былом, К чему вы теперь? Неужели С венком флёрдоранжа, с венчальным венком, Сплели стебельки иммортели? (Там же. С. 50.).
. Каждое утро, идя на работу, Клара покупает «у радушной торговки… апельсины» (с. 42). В финале романа, на вечеринке, Клара «в неизменном своем черном платье, томная, раскрасневшаяся от дешевого апельсинового ликера» (с. 80). Черное платье в этом контексте — траур по несостоявшемуся женскому счастью, т. е. пародийный знак вечной женственности [41] Черный наряд героини контрастирует с ее именем — Клара. Clarus (лат.) — светлый.
.
Связанный с символикой цветов мотив запаха в романе приобретает смысл характеристики персонажей. Так, в комнате у Клары «пахло хорошими духами» (с. 58). У Людмилы «запах духов, в котором было что-то неопрятное, несвежее, пожилое, хотя ей самой было всего двадцать пять лет» (с. 21). Ни Клара, ни Людмила не увлекают Ганина, хотя обе влюблены в него. Романная ситуация вновь отзывается в стихотворении А. Фета:
Рая вечного изгнанник,
Вешний гость я, певчий странник;
Мне чужие здесь цветы.
………………………………………
Друг мой, роза, дева-роза,
Я б не пел, когда б не ты.
Запашок Алферова, души поистершейся, утратившей свежесть, подобен запаху Людмилы. «Алферов шумно вздохнул; хлынул теплый, вялый запашок не совсем здорового, пожилого мужчины. Есть что-то грустное в таком запашке» (с. 9).
Исследователи отмечали, что обитатели русского Берлина в романе «Машенька» воспроизведены как обитатели мира теней [42] Connolly J. Nabokov’s Early Fiction. P. 33.
. Эмигрантский мир у Набокова содержит отсылку к «Аду» в «Божественной комедии» Данте (подробнее об отсылке к Данте см. ниже). Это закреплено и в запахах. Приведу два примера. В полицейском управлении, куда эмигранты приходят за визой на выезд (ср. у Данте — переправа через Ахерон [43] Цитирую по переводу М. Лозинского: Все те, кто умер, бога прогневив, Спешат сюда, все страны и державы: И минуть реку всякий тороплив, Так утесненный правосудьем бога. Что самый страх преображен в призыв. (Данте Алигьери. Божественная комедия. М.: 1968. — Ад. III. 122–126.) Ср. у Набокова: «В голой комнате опять была толпа, которая, казалось, только затем и пришла, чтобы во все глаза смотреть на то, как эти угрюмые господа пишут… они перешли к другому столу, — опять была очередь, давка, чье-то гнилое дыхание» (с. 120).
), — «очередь, давка, чье-то гнилое дыхание» (с. 120). Прощальное письмо Людмилы Ганин разорвал и «скинул с подоконника в бездну, откуда веяло запахом угля» (с. 79).
С образом Людмилы связан и вариант профанации запаха как признака души. Получая ее письмо, герой замечает, что «конверт был крепко надушен, и Ганин мельком подумал, что надушить письмо — то же, что опрыскать духами сапоги для того, чтобы перейти через улицу» (с. 77). Интерпретация Ганина — пародийное отражение одного из названий орхидеи (цветка-знака Людмилы) — Sabot de Venus.
Запахи и звуки оживляют пространство «Машеньки». Симптоматично, что первая сцена романа происходит в темноте, знаками проявления жизни, начала действия становятся звуки и запахи. Ганин отмечает у Алферова «бойкий и докучливый голос» (с. 8), и Алферов узнает Ганина по звуку, чья национальная опознаваемость обретает гротескный смысл. Алферов говорит: «Вечером, слышу, за стеной вы прокашлялись, и сразу по звуку кашля решил: земляк» (с. 8).
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: