Евгений Шепельский - Фаранг

Я круто развернулся к преследователю.

И увидел дорогу, тонущую в тумане.

«Бух-бух!.. Бух-бух!.. Бух-бух!.. Бух… Бух… Бух…»

Тишина.

Существо замерло, невидимое во мгле. Оно было тут, рядом, шагах в двадцати. Я различил сиплое дыхание и мускусный запах пота (надо сказать, что и сам я дышал как паровоз, а взмок как лошадь). Прикрыл глаза на миг — но, кажется, прелый туман забил все виды моих синестезий. Я раскрыл глаза и приготовился встретить врага грудью.

Ан шиш. Враг не нападал.

Почему же он медлит? Хочет нас обойти?

Внезапно я ощутил на себе изучающий взгляд. Как и пес, живоглот уставился на меня с интересом. Только в мои мысли не вторгался — не умел, видимо. Интерес был иной, я бы сказал — гастрономический. Интерес голодного льва, увидевшего аппетитную добычу.

За спиной померещился шорох. Я развернулся, издал изумленный возглас. Маленький поганец сделал из меня лоха! Подставил, обрек на заклание, чтобы получить шанс спастись. Он сделал так, чтобы я вымотался до предела, загнал меня, а теперь…

Он удалялся не прощаясь. И не оглядываясь. Он убегал на здоровых ногах!

— Ах ты, тухлый мерзавец! — заревел я, потрясая котомкой. — Да чтобы ты подавился собственной гнилью, урод! Да чтобы тебя katock переехал! Мандрук, шлендар, ублюдок конченый!

Патлатый коротышка молча исчез в тумане. Бросил меня на поживу монстру, всего-навсего, как и полагалось, верно, в их благородном средневековье.

От свистящего дыхания позади меня кинуло в пот. Я быстро завязал опояску крепким узлом, перехватил мешок дрожащей рукой, развернулся и крепко встал на дороге. Герой, великий герой, ничего не скажешь! Он сражался и победил, даже не имея пояса на штанах!

Зыбкий силуэт монстра начал проступать в туманной мгле.

— Твою же…

Из тумана на меня надвигалась живая гора.

Существо медленно выплывало из тумана. Мгновение назад я решил не отступать ни на шаг, но здравомыслие — и мое, и Джорека — взяло верх над отчаянной смелостью, и я попятился. Отступил немного, затем прочно встал на дороге. Тварь остановилась тоже. Я все еще — как и тогда, с големом-охотником — не мог разглядеть ничего, кроме смутного глыбообразного силуэта высотой далеко за два метра. Здоровая сволочь… Очень опасная сволочь. Джорек знал — наверняка знал — что представляет собой живоглот. Его знания, хотя и заблокированные, будили во мне глухой страх.

В рукопашной я не справлюсь — этот гигантопитек разорвет меня на части за считанные мгновения. Меча нет, есть только смешной топорик для рубки хвороста. Таким оружием сподручно отбиваться от розовых поняшек (клянусь, я упоминаю этих гнусных тварей в последний раз!). А здесь — чудовище, словно порождение самых дурных страхов, порождение ночного кошмара.

Тварь пока держалась на зыбкой грани между сном и явью. Как настоящий кошмар, она готовилась вторгнуться в реальность. Но пока не спешила, все еще дразня, все еще пугая, все еще наслаждаясь чужим страхом.

И она смотрела на меня, нагло пырилась, оставаясь в тени.

«Бармаглот! — мелькнула мыслишка. — Истинный Бармаглот! А Стрижающего меча у меня нет. Только мешок с камнями, да и те — совсем не алмазы, а обыкновенный гранит».

Царапины начали болезненно пульсировать в такт ударам сердца. Проклятие, моя регенерация окончательно сдохла! Я мельком осмотрел ладонь, запястье, предплечье — царапины сочились кровью, даже не думая затягиваться. Засада, черт подери! Засада!

Я тряхнул головой и выпрямился, и внезапно страх оставил меня, сменившись холодной расчетливой яростью. Тварь — черт с ней. Я одолею ее, я справлюсь. Я должен ее одолеть, чтобы затем найти и прибить коротышку! Свежий должок, так сказать. И старый, чуть более старый — найти и прибить тех, кто втравил меня во все неприятности, включая Йорика и женщину, которая заманила меня в ловушку на тропе возле вэллина. Но сперва — недомерок! Ах, как я разделаюсь с ним, когда поймаю! Ух, разделаюсь! Перед глазами предстала картина, как после встречи со мной, Тихой-Джореком, одноглазый коротышка с оборванными ушами побирается на костылях. Возможно, у него не хватает руки. Или ноги. Или сразу обеих. И, безусловно, челюсть у него сворочена набок, а по малой нужде он бегает каждые пять минут.

Предательство — самая паскудная штука в нашей непростой жизни. Жизнь и так полна дерьма, но мы делаем ее еще дерьмее, предавая друзей, детей, родителей. Предавая всех, кто нам дорог, тех, кто совершил для нас благодеяние. Сознательно или нет, придумывая себе бесконечные оправдания и предавая, предавая раз за разом ложью, отказом в помощи, умолчаниями. Предать — легко, верно? Предать — чтобы облегчить жизнь самому себе. И снова предать — и снова твоя жизнь становится легче, и еще легче, пока предательство не утягивает тебя в пучину ежедневной мелкой и крупной обыденной подлости. Мы принимаем предательство как обыденную рутину — вот что самое страшное, вот что вымывает из нас остатки человечности. Снаружи ты вроде и человек, а внутри — чудовище похлеще живоглота.

Я поднял глаза, стараясь пересечься взглядом с монстром. И крикнул, набравшись щенячьей наглости:

— Ну, чего пыришься, суслик?

Из мглы, как из пещеры доисторического медведя, донесся тяжкий вздох.

— Мне хо-о-от… — раздалось в ответ, и туман, колыхнувшись, открыл на долю мига серую фигуру, руки которой свисали ниже колен. — Мне хо-о-от, разумей… Теменно! Теменно в ог… не… Спрясть туман… н-н-ны… Я ви-и-идеть! Ви-де-е-еть! — Тварь говорила невнятным булькающим голосом, такое впечатление, что через силу, словно давно позабыла человеческую речь. — Я ви-и-и-деть, как они прядутся!

Я чуть не выронил мешок.

— Kapetc… да ты… говоришь?

Монстр разродился серией ухающих стонов.

— Оо-о-о-оу! Тот мал сбежать… Тебе — нет… Оо-о-оу! Теменно! Холодно! Бо-о-о-оль!.. Без сил! Жела-а-ать! Мне желать… есть… мне… есть… тепло! Вразумли нашу боль!

Этот плачущий лепет был куда страшнее угроз. Он гипнотизировал, затягивал в какой-то безумный черный водоворот, отнимал силы и волю.

Нет, подумал я злобно, не проймешь, ты не проймешь меня, тварь!

— Оо-о-уу-уу! Оо-о-о-оу-у-у!

А стонет — прямо как зомбяки из первого «Quake», медаль бы тому, кто их озвучил.

— Вразумли-и-и…

— Вразумил, — сказал я, пятясь мелкими шажками. — Малой сбежал, и ты решил сожрать меня взамен. Но только не выйдет, паренек. Поперек глотки у тебя встану.

А глотка-то, мелькнула мысль, глотка-то у паренька — ого-го! Большая глотка, прямо скажем. Чем бы ее законопатить? Сунуть в пасть кость, как Люк Скайвокер ранкору? Да только у братца Люка была Сила, которая и решила исход схватки. А у меня — голые руки, правильно работающие мозги и мешок с камнями. Джедай каменного века, блин! Меч бы волшебный… Можно — говорящий. Что-то в форме польской карабеллы с турбонаддувом, и пусть треплется все время. Я, в отличие от многих мужиков, люблю женский треп.