Анна Пань - Страсти Евы

За все время, что мы бродим по подземелью, я давно сбилась со счета, сколько туннелей мы прошли, когда наконец-таки перед нами вырастают ступени. Гавриил обегает глазами заросшую паутиной гравюру на каменной стене и дотрагивается до выступающей геральдической лилии. За бесшумно отъехавшей в сторону плитой раскрывается чрево будуара «страны чудес». Призывая к соблюдению тишины, он подносит указательный палец к своим несколько опухшим от поцелуев губам и осторожно заглядывает в номер для любовных утех. Удостоверившись, что апартаменты пустуют, мы заходим в безвкусную опочивальню с войлочной периной, где тусклый красноватый свет торшера создает неуютный полумрак.

Измочаленная событиями, я сминаю подол юбки практически бесчувственными пальцами и присаживаюсь на прогнувшуюся кушетку времен Маркиза де Сада, повидавшую на своем веку немало бесстыдных подробностей. Меня разбирает смех от абсурдности всей ситуации, но я вовремя утешаю себя мыслью, что все было бы куда хуже, дойди мистерия в подземелье до секса. Стараясь отвлечься, я стягиваю промокшие кеды и чулки.

Гавриил поворачивает ключ до упора и закатывает расстегнутые рукава рубашки. Моему взору открывается искусная черная татуировка − расписанная древними письменами шипастая плеть со стрелой на конце оплетает его правую руку до запястья. Чего греха таить, татуировка на его мужественной руке выглядит сексуально.

− Мы недалеко от скрытого черного хода, − встает он напротив меня, загораживая своим гигантским ростом и мускулатурой весь свет. − Концерт закончится минут через тридцать. Придешь вовремя к своему… бойфренду.

«Несносный мужчина… заставляет меня видеть небо в красном цвете!»

− Я приехала в бар вдвоем с Дашей, но моя личная жизнь тебя никаким боком не касается. Мистерия в подземелье не повторится.

С непоколебимым уравновешенным видом Гавриил скрещивает руки на груди, от чего забрызганная кровью рубашка натягивается. Глубокое рассечение на мышце предплечья, которое благодаря мне выглядит еще краше, начинает кровоточить с новой силой.

− Ищейки Маркиза обыскивают номера, − даже не поморщившись от боли, сообщает он, но дальше его перебивают выкрики из коридора.

− Эй, вы, там, у нас проверка! − слышен хор грубых голосов, по двери тарабанят кулаки. − Немедленно отворите!

Сыпля проклятьями, Гавриил усаживается на кушетку и порывисто привлекает меня к себе. В следующую секунду дверь с треском слетает с петель, и к нам в номер вламывается кучка лысых верзил во главе с толстым усатым боровом. На месте прибытия их встречают карательный взгляд палача и острая, как лезвие бритвы, полуулыбка, рассекающая безжалостное выражение лица.

− Есть ли у тебя причины вломиться ко мне, Маркиз? − надменно растягивает слова Гавриил в свойственной ему повелительной манере. − Коль скоро ты застал меня со спущенными штанами, то лучше бы тебе иметь эту причину.

В стальном отражении дренажной системы мне доступен неплохой вид на обстановку за моей спиной. Боров с бульдожьим лицом, по-видимому, хозяин борделя, трясется всем телом.

− Гавриил Германович, мне… мне не доложили, что вы… вы тут, − расшаркивается он. − Роза мертва. Мы нашли ее заколотой ножом. Преступник успел скрыться в подземелье. Мои люди ловят его.

− Отчитаешься передо мной лично, − отдает указание Гавриил, устало откидываясь на спинку унылой потасканной кушетки.

Несмотря на то, что он находится в борделе, в расслабленной позе и окровавленной сорочке, он по-прежнему производит вид благородного, собранного, волевого мужчины, удел которого руководить.

Маркиз кланяется ему в ноги и, не разгибаясь, красный, как помидор, бочком семенит к выходу. Видя откровенное идолопоклонничество, я для себя твердо решаю − Гавриил далек от БДСМ-культуры, где, как правило, комплексы неполноценности и ущербность половых партнеров выплескивается в сексуальную агрессию. Учения по половой психопатии Крафт-Эбинга − тому доказательство. В отношении Гавриила все иначе: он деспотичен сам по себе, как бывает с теми, кто осмысленно выбирает политику кнута и пряника в широком смысле для стабилизации массовых настроений в городских джунглях. По аналогии с альфа-самцом − вожаком стаи системы подчинения-доминирования в агрегациях социальных животных.

В считанные секунды верзилы возвращают дверь на петли, но Гавриил не дает мне слезть с него. На оказание сопротивления он заламывает мне руки за спину и серьезно говорит:

− Не расскажешь, за каким тебя понесло в бордель?

Мгновенно я чувствую себя совершенно опустошенной. Переутомление в свете последних событий выпило из меня все жизненные силы.

− Прости, что подвергла тебя опасности, − пристыженно извиняюсь я. − Из-за меня ты мог умереть. Спасибо, что спас мне жизнь.

В холодных, как воды Арктики, глазах Гавриила возникает выражение, очень близкое к скорби.

− Ты всегда можешь на меня рассчитывать, Ева, − с дрогнувшей на губах улыбкой повторяет он сказанные им на моем дне рождения слова.

Мне так и хочется пойти на поводу у отбившегося от разума неразумного сердца и поцеловать Гавриила, но я укрощаю своевременный порыв и пускаюсь в монолог про случайную встречу с «маньяком» в Санкт-Петербурге.

− Воистину твоя информация бесценна, Ева, − утомленно прикрывает веки Гавриил.

С закрытыми глазами и плотно сжатыми губами он напряженно ворошит свои волосы. Без всякого неуместного жеманства я утыкаюсь носом в его теплую шею и глубоко вдыхаю соблазнительный аромат, стараясь сохранить его у себя в памяти. Нет ничего роднее запаха любимого мужчины. Исключительно подобранный одеколон, в котором неизменно присутствует свежеть ночного леса и терпкость мускуса, перебивают его естественные мужские феромоны. Даже в окровавленной сорочке, пропитанной ожесточенной дракой и сладким потом от мистерии в подземелье , он пахнет властью, деньгами, пороком и неуловимым вольным степным ветром, который по его желанию может нежно приласкать или безжалостно хлестануть по лицу.

Я вдыхала бы и вдыхала сводящий с ума аромат этого не знающего пощады воина, скитающегося по греховным тропам своего одинокого королевства и, быть может, когда-то разочаровавшегося в любви женщины, но на первый план вырывается овладевающая мною слабость. Я все-таки заработала себе простуду, потому что температура и ломота в костях набирают обороты, начинает знобить.

− Ты вся дрожишь, − обеспокоенно хмурится Гавриил, обхватывая мои заледенелые босые ступни.

Больше не медля ни секунды, он относит меня на кровать. Я сотрясаюсь от озноба так, что зуб на зуб не попадает. На войлочной перине я сворачиваюсь калачиком и подгибаю руки и ноги, совсем как домашний котенок − тот самый, с которым он меня постоянно сравнивает.