Амантий Буравсон - Программист в Сикстинской Капелле (СИ)

То, с каким увлечением и азартом Стефано Альджебри решал поставленные отцом или взятые из популярных научных журналов задачи, вызывало несомненное восхищение. Этот человек обладал исключительным абстрактным мышлением, возможно, со временем он стал бы учёным с мировым именем. Но, к сожалению, ничего нового он за свою жизнь, видимо, не изобрёл, и его имя затёрлось в веках. Как бы то ни было, это был человек, буквально, повёрнутый на математике, пропагандировавший рекурсивный подход «решать задачи для того, чтобы решать задачи». Результаты его мало волновали, важен был сам процесс.

Не таким человеком был его брат, Карло. Обладавший, скорее, практическим, конкретным мышлением, Карло Альджебри специализировался на создании театральных машин и изобрёл множество оригинальных, но, по сути, бесполезных конструкций. Тем не менее, его работы довольно часто использовались в постановках.

Никколо Альджебри иногда посмеивался над младшими братьями, называя их законченными технарями. Сам архитектор, несмотря на свой технический склад ума, считал, что для настоящего творца необходим некий порыв, вдохновение, так сказать. Точно такой же позиции придерживался, спустя сто лет, великий Вейерштрасс, сильно ругавший молодых математиков за отсутствие фантазии.

— Кто здесь? — Стефано поднял голову, бросив на меня отрешённый взгляд, но затем вновь погрузился в размышления. — А, Алессандро, ты.

— Отвлёк, извини, — я отошёл от стола не некоторое расстояние.

— Ничуть. Возможно, мне даже понадобится твоя помощь. Дело в том, что недавно я увлёкся также и физическими явлениями, а именно колебаниями струн. И решил внести свою лепту в исследование.

О, как же мне хотелось сейчас сообщить Стефано, которого я посмел перепеть сегодня вечером, верную формулировку, предложенную д’Аламбером. Но потом наступил себе на горло: кто я такой, чтобы воровать у французского учёного формулу, выстраданную энным количеством бессонных ночей? Извини, Стефано, но в данном случае я не имею права тебе помочь.

— С удовольствием бы принял участие, но я мало интересуюсь теорией колебаний, — мне пришлось соврать, чтобы не допустить развитие болезненной темы. Из-за дурацкой конспирации я вынужден был скрывать большую часть своих знаний, прикидываясь профаном во многих областях. Лучше казаться дураком, чем быть им. — Только нам ведь вставать рано, в Капеллу.

— Ох, и правда. Вторую ночь не высыпаюсь. Скоро буду засыпать с нотами в руках, как ты поначалу.

— Да, было дело.

— Признаюсь, только сейчас начал приходить в себя после вчерашнего.

— Что она с тобой сделала? — искренне поинтересовался я.

— Ничего. Немного не рассчитал силы.

— Понимаю, — сухо ответил я, располагаясь на диване, прямо в верхней одежде.

— У тебя был опыт с женщиной? — вдруг задал вопрос Стефано.

— Не знаю, можно ли это считать опытом. Как-то раз навещал одну пожилую синьору, а она пожелала…

— Что?

— «Лепестки розы». Знаешь, каковы они на вкус?

— О, ты об этом! Как не знать!

— Вот, собственно, и всё.

— То, что произошло вчерашней ночью, больше похоже на сон, чем на жизнь. Несмотря на то, что я, подобно графику логарифма, не достиг вершины блаженства, но ощущения, испытанные в процессе, не сравнить ни с чем.

Мы разговорились. Стефано поведал все подробности своей первой романтической ночи, а я лишь равнодушно внимал всему, что он рассказывал, пропустив мимо ушей большую часть рассказа. Говорил он быстро, эмоционально и постоянно перепрыгивал с одного предложения на другое. Вообще, Стефано отличался импульсивностью и страстностью натуры, что могло быть связано как с гремучей смесью испано-арабских и итальянских корней, так и с довольно поздней кастрацией, проведённой в четырнадцать лет.

— Тебе нравится Доменико? — вдруг спросил Стефано.

— Конечно. Доменико замечательный учитель. И певец. Его даже в театр приглашают, но он всё никак не решается уйти из Капеллы.

— Я не это имел в виду. Тебе он нравится как… не знаю, как это объяснить. Как девушка?

— Доменико не девушка. И не женщина, — как можно более холодно отвечал я, потому что знал: никто не должен ничего заподозрить, иначе у нас обоих проблемы. А если я, не дай Бог, поделюсь своими мыслями со Стефано! Нет, он ни разу не предатель, но проболтаться мог кому угодно.

— Да, конечно, я не спорю. Но, согласись, так похож… Знаешь, мой брат, Никколо, одно время был влюблён в Доменико.

Как?! В Доменико? Неужели и вы туда же, Николай Иваныч, отец шестерых сыновей?

— И даже посвятил ему стихи. Как же он был разочарован, когда ему сообщили, что Доменико — студент Неаполитанской Консерватории и певец Сикстинской Капеллы!

— Да, я слышал, что Доменико учился в Неаполитанской Консерватории, но вынужден был бросить учёбу из-за проблем в семье.

— Да уж, бедняга Доменико! Злую шутку с ним сыграл его собственный отец. Хотя, по правде сказать, старик Кассини, сколько я его помню, вообще не проявлял никакого интереса к своему сыну. В тот день Доменико как раз должен был дебютировать в опере маэстро Прести, отца того самого небезызвестного сопраниста с дурной репутацией.

Спать я лег с тяжёлым сердцем, представляя уже реакцию Эдуардо на полученный отказ. Конечно, будь он взрослым, современным мне человеком с высшим образованием и знающим теорию вероятностей, прекрасно всё понял и, возможно, смирился. Но здесь я имел дело с подростком, для которого эмоции превалируют над рассудком. Но что хуже всего, это тот факт, что моё невыполненное обещание могло окончательно убить в мальчике всё доверие к певцам-“виртуозам», доверие, которого так непросто было добиться.

Открыв глаза, я не сразу понял, где я нахожусь. Оглянувшись по сторонам, я увидел, что лежу на гладкой стеклокерамической поверхности, похожей на поверхность жёсткого диска. Одежды на мне не было, но холода я не ощущал. Пошевелиться я не мог, так как был прижат к поверхности каким-то чудовищным магнитным полем. Подняв глаза, я увидел перед собой Эдуардо. В руках у него был нож, а взгляд не предвещал ничего хорошего.

— Эдуардо, ты не объяснишь, что здесь происходит? — мальчик не отвечал, лишь теребил рукоятку ножа. — И почему у тебя в руке нож? Хочешь убить меня, своего бедного учителя математики?

— Убить? Что вы, синьор, — на лице ребёнка промелькнула зловещая улыбка. — Я не убийца, я скульптор. И моим долгом будет лишь отсечь всё лишнее, как учил Микеланджело.

Тут я уже по-настоящему испугался. Судя по выражению лица, Эдуардо не шутил. Что этому мальчишке вдруг пришло в голову?!

— Я доверился тебе. А ты не сдержал обещания. За это я мог бы тебя и убить, — безумный подросток совсем обнаглел и перешёл на «ты». — Но ты не только не оправдал моих ожиданий. Ты сам возжелал мою возлюбленную. Несмотря на запреты Церкви. Глуп был тот хирург, который, лишая тебя возможности иметь детей, оставил тебе этот совершенно бесполезный орган, пригодный теперь лишь для пустого, безрезультатного соития. Поэтому, я решил исправить этот недочёт.