Амантий Буравсон - Программист в Сикстинской Капелле (СИ)

Неужели это и Прести заметил? Значит, я не такой уж помешавшийся псих.

— Как-то вечером он пришёл ко мне заниматься. Отец и братья ушли в театр, Анна с детьми была у родителей, а бабушка… Впрочем, она совсем плохо слышит. Прести в тот вечер показался мне немного расстроенным, а мне во что бы то ни стало хотелось его развеселить. Взяв в руки кастаньеты, принадлежавшие ещё моей прабабушке, я начала с ними танцевать.

«Какое изящество, какая грация», — шептал «виртуоз». Я прекратила танцевать и села к нему на колени, а Алессандро обнял меня за плечи.

— Вот же… слов у меня нет, — возмутился я, однако, ругая себя за лицемерие. Что, старый хрен, тоже непрочь обнять эту маленькую фею? Нет, на вот тебе, фигу под нос. Не про твою честь!

— Алессандро продолжал нежно обнимать меня и шептать на ухо. А потом он заплакал… Как маленький мальчик, от безысходности и обиды на весь мир. Он не был виноват в том, что с ним сделали.

Чечилия замолчала, о чём-то задумываясь.

— Потом он прошептал: «Никто не понимает меня, никто не видит и не слышит моих чувств и не разделяет их». На что я ответила: «Я готова разделить их с тобой». Я видела этот жуткий шрам, который запечатлелся на всей его жизни. Видела боль в его глазах. Отдаваясь полностью в распоряжение этого человека, я понимала, что для него это, возможно, единственный шанс хоть немного приблизиться к тому, что испытывает в таких случаях мужчина. Всего несколько капель на простыне… Всего несколько капель… горьких слёз сопраниста.

— Да уж, бедный человек, — вздохнул я, удивляясь внезапно проснувшемуся в моей эгоцентричной душе состраданию. — Но теперь душа его, надеюсь, получила долгожданный покой.

— А это ещё как сказать, — с какой-то странной интонацией произнесла Чечилия.

— Я вас не понимаю, — ответил я.

— Это не факт, что Алессандро умер. Ни у кого нет доказательств.

— Постойте, но ведь когда я только попал в Капеллу, мне сообщили, что Прести повесился.

— Это одна из версий. К слову сказать, не самая вероятная, — оказывается, композитор познакомил свою дочь не только с основами комбинаторики, но и с теорией вероятностей. — Алессандро не из тех, кто добровольно бы окончил жизнь в петле. Он слишком любил жизнь и не упускал ни одной возможности, чтобы получить от неё всё.

Вот так поворот. Это же надо быть таким редкостным ослом, чтобы поверить словам первого попавшегося человека. Будь то даже капельмейстер.

— Кто его видел последний раз?

— Кто-то из хора. Но я не знаю, кто. В тот день Карло и Стефано вернулись с мессы и поведали о случившемся нашему отцу. Он тоже считает версию с самоубийством глупой.

— Но для кого-то эта версия, возможно, оказалась последним шансом на спасение, — предположил я, имея в виду совершенно конкретного человека. Адольфо Ратти. Кто знает, на что способен этот тихоня? В любом случае, я этого дела просто так не оставлю. Ведь если сопраниста убили, то за всё это время могли уже обнаружить его труп. Если, конечно, его не утопили в Тибре. — Всё-таки, вернёмся к нашему разговору, — я решил переменить неприятную тему.

— Синьор, не смешите меня. Если не вам, то кому ещё придёт в голову жениться на «недостойной грешнице»?

— Вы знакомы с Эдуардо Кассини, младшим братом маэстро Доменико?

— О, умоляю вас, — засмеялась Чечилия. — Только не Эдуардо. Мы в детстве часто виделись, но никогда вместе не играли. Он всегда отличался слабым здоровьем и тяжёлым характером. Сколько я его помню, он с детства ни с кем не общался, лишь часами сидел на крыльце и вырезал кораблики из дерева! Более скучного и неинтересного человека я и представить не могу!

— Однако это совсем не так. На самом деле, Эдуардо прекрасный человек с богатым внутренним миром. Я видел его рисунки, они многое говорят о художнике. А его внезапно вспыхнувшая страсть к математике только заслуживает уважения.

— В любом случае, синьор, я лучше за старика Ардженти выйду, чем за Эдуардо. И всё.

Я вышел из комнаты подавленный и, на чём свет стоит, ругал себя за невыполненное обещание. Что ж, ну не умею я с людьми работать, я ведь ещё в школе, сдавая тест на определение способностей, наряду с высокими результатами по пункту «работа с техникой» и «работа с текстом», показал нулевые результаты в области «работы с людьми».

— Как прошли переговоры? — с участием спросил маэстро.

— Что я могу сказать? Run-time error, что в переводе с английского означает: «задание провалено»*.

— Ох, всё-таки отдам я её в монастырь! — вздохнул композитор.

Тем временем ночь спустилась на Рим. Ни одного фонаря, ни света фар проезжающих мимо автомобилей, к которому я привык в своём «старом добром» двадцать первом веке. Кромешная тьма, разбавленная разве что блёклым светом из окон домов.

— Досиделись, — проворчал Доменико. — Придётся теперь на ощупь добираться до дома.

— Зачем же? Можете остаться на ночь, — предложил маэстро Альджебри.

— Нет, мне надо домой, в мою тёплую кроватку! — театрально воскликнул Доменико.

— Ну да, а утром нас не найдут и сообщат в Капеллу, что очередные солисты повесились, — несмешно пошутил я.

— Синьор Фосфоринелли, вы тоже не верите, что вероломный сопранист Прести, так сказать, добровольно ушёл?

— Нет, синьор, не верю. Этому нет никаких доказательств.

— В любом случае, я ухожу домой, — бросил Доменико и накинул плащ.

— Никуда ты не пойдёшь, — резким движением я сдёрнул плащ с Доменико. Певец обиделся.

— Алессандро, не надо решать за меня. Я не смогу спать в чужом доме.

— Вы ещё подеритесь! Как не стыдно ругаться, синьоры! Я предоставлю вам обоим гостевую комнату, и вас никто не побеспокоит.

— Я не буду спать в одной комнате с Алессандро, — запротестовал Доменико. И я понимал, в чём дело.

— Это твои проблемы. Но тебя никто не заставляет, — равнодушно ответил я. — Могу вообще на диване в гостиной…

— Ну нет, никаких диванов в гостиной! Так и быть, Доменико будет спать в отдельной комнате для гостей, а Алессандро… Вы не против переночевать на диване в комнате Стефано?

— Нет, конечно. Если сам Стефано не против.

— Я не против, — ответил появившийся в дверях Стефано Альджебри. — Более того, я сам могу поспать на диване, а нашему гостю предоставить кровать.

— Мне без разницы, — честно ответил я. — Мне всё равно где спать, хоть на стульях.

— Тогда договорились.

Наконец, уговорив Доменико остаться ночевать в чужом доме, я поднялся в комнату Стефано. Сопранист в одной лишь белой рубахе и шёлковых панталонах сидел за письменным столом и что-то сосредоточенно записывал.

Подойдя поближе, я увидел, что весь лист исписан формулами, отдалённо напоминающими уравнение колебания струны, но всё же далёкими от современной записи: в нём не было зависимости отклонения от временной координаты. Просто потому, что никто пока не додумался продифференцировать одну и ту же функцию по двум разным переменным. Эпоха уравнений в частных производных ещё не наступила.