Митчелл Грэм - Пятое кольцо

Когда аль-Мули снова вспомнил об игре, он чуть не вздрогнул от неожиданности: Карас Дурен смотрел уже не на доску, а прямо на него! С трудом сохранив самообладание, аль-Мули так же прямо уставился в глаза Дурену.

– Вы выиграли, – улыбнулся Дурен.

Его улыбка показалась аль-Мули холодной и жестокой, похожей чем-то на улыбки надгробных бюстов: Дурен улыбался одними губами.

– Мне повезло.

– В самом деле?

– Наверное, – пожал плечами Раид аль-Мули.

В дверь постучали, и взгляды обоих игроков обратились в ту сторону.

– Мой господин, простите меня, но вас желает видеть великий герцог Кайн, – объявил слуга.

Губы Дурена больше не улыбались.

– Это мой брат, – объяснил он аль-Мули. – Хорошо. Пусть войдет.

Аль-Мули было уже известно имя Кайна Дурена, как и имена всех вельмож и придворных Алор-Сатара. Знал он и степень влиятельности, состояние и политические склонности каждого из них.

Один из стражников распахнул дверь, расписанную хитроумными узорами, и великий герцог Кайн Дурен крупными шагами вошел в комнату. Он был высок – примерно того же роста, что и брат, – но гораздо шире в плечах. При ходьбе он заметно прихрамывал и опирался на трость. Глаза его были того же темного, почти черного, цвета, что и у Караса Дурена. Без всякого приветствия великий герцог расстегнул плащ, бросил его на спинку стула и не без труда уселся.

– Позволь мне представить… – начал было Дурен, но его брат перебил его:

– Ты потерял рассудок? Что ты, по-твоему, затеял, во имя всего святого?

– Я собирался представить тебя нашему гостю, – без малейшего смущения продолжал Дурен. – Это – Раид аль-Мули, калифар Баджании. Мой брат Кайн… великий герцог.

Герцог, только тут заметивший присутствие аль-Мули, резко кивнул ему. Раид аль-Мули встал, приложил открытую ладонь к середине груди и поклонился, как это было принято у его народа.

– Я задал тебе вопрос, Карас, – напомнил герцог, снова обращаясь к брату.

– На самом деле целых два, – мягко ответил Дурен. – Ответ на первый таков: рассудок я не утратил. А вот и ответ на второй: я завершаю то, что мы начали тридцать лет тому назад. То, что завещали нам отец и дед.

– В таком случае ты, несомненно, утратил рассудок, – отчеканил герцог. – Почему ты думаешь, что на этот раз все закончится по-другому? Мы жили в мире тридцать лет.

Раид аль-Мули понял вопрос – и прекрасно знал, что будет по-другому. На второй день после его прибытия в Рокой Дурен устроил ужин в его честь, на который были приглашены представители местной знати. С аль-Мули они обращались достаточно любезно, но он отметил, что они не сводили глаз с Дурена, непрерывно наблюдая, что он делает и с кем говорит.

После ужина Дурен пригласил его прогуляться по парку. Разумеется, аль-Мули понимал, что банкет был всего лишь приготовлением к неизбежному обсуждению союзного договора, – он ведь все еще не дал Дурену окончательного согласия. Так как он был гостем, то простая вежливость требовала принять предложение хозяина. Во время прогулки Дурен показывал ему разные статуи и подробнейшим образом рассказывал их историю. Аль-Мули вежливо слушал. Было ясно, что его собеседник помешан на искусстве.

В конце концов они вышли за пределы парка и оказались на открытом пространстве, поросшем травой, вернее, на очень широкой аллее, проложенной в густом лесу. На расстоянии примерно пятидесяти ярдов от того места, где они находились, стояли две большие каменные статуи, украшавшие вход в парк.

Дурен обернулся, посмотрел на аль-Мули и сказал:

– Вы все еще не уверены, будет ли союз с нами полезен вашему народу.

– Вы проницательны, мой господин, – ответил аль-Мули, стараясь говорить как можно почтительнее. – Такие решения нельзя принимать легкомысленно.

– И вы сомневаетесь, достаточно ли у меня сил, чтобы победить Запад, раз мне это не удалось в прошлый раз. Разве я не прав?

– Я был бы плохим правителем и плохим союзником, если бы не задумывался о таких вещах.

– Отлично. Когда со мной говорят откровенно, беседовать легко, – сказал Дурен.

Раид аль-Мули взглянул на него, стоя в позе терпеливого ожидания.

– За последний год я приобрел некоторые… так сказать, способности, которые обеспечат нам легкую победу.

– В самом деле, мой господин?

Легкая улыбка исчезла с лица Дурена; он закрыл глаза и вытянул вперед руку. Раид аль-Мули почувствовал, как словно какой-то жар проносится мимо его лица, и тут же услышал внезапный рев. Мгновенно обернувшись, он увидел, что между статуями взметнулась стена огня высотой не меньше двенадцати футов.

Ему потребовалось сделать над собой отчаянное усилие, чтобы не утратить внешнюю невозмутимость. В изумлении он снова посмотрел на Дурена, на лице которого застыло выражение холодной злобы. Не успел аль-Мули и слова сказать, как Дурен скинул с плеча плащ и показал пальцем на одну из статуй. Через мгновение она взорвалась, и взрыв был так силен, что едва не сшиб аль-Мули с ног. Дурен даже не шевельнулся.

Аль-Мули взглянул на каменные обломки, валявшиеся кругом, а потом опять на Дурена, который спокойно следил за ним.

– Только на глупца это не произвело бы сильного впечатления, мой господин, но я слишком стар, чтобы поверить в магию.

Дурен негромко захихикал – по крайней мере так показалось Раиду аль-Мули.

– Я тоже в магию не верю, – сказал в конце концов Дурен. – Но в каком-то смысле это можно считать волшебством – волшебством, которого этот мир не видел последние три тысячи лет.

Раид аль-Мули ничего не сказал на это. Во рту у него внезапно пересохло.

– Уверяю вас, калифар: то, что вы видели, не иллюзия. Вы только что были свидетелем действия той древней науки, которой обладали наши предки. Кстати, эта статуя, – заметил Дурен, указывая на обломки, – изображала моего дядю. Я его никогда особенно не любил. Хотите еще доказательств?

– Они совершенно излишни, мой господин, – ответил аль-Мули. – Правильно ли я понял: вы овладели наукой Древних и распоряжаетесь ею по вашему желанию?

– Именно так, – улыбнулся Дурен. – А если в нашем распоряжении будет такая сила, как долго, по вашему мнению, продержатся армии Запада?

Раид аль-Мули уже подумал об этом. И хотя войн он не любил, Малах не оставил ему иного выбора. Если бы он знал, кто на самом деле провел рейды по пограничным поселениям Элгарии, то вполне мог бы принять иное решение. Элгарцы обвиняли баджанийцев – те утверждали, что они ни при чем. Когда он впервые прослышал об этих нападениях, он отправил посланников к северным племенам, чтобы узнать, кто из его подданных осмелился на такое, нарушив его приказания. Но ничего узнать не удалось, и аль-Мули пришел к заключению, что эти рейды были делом каких-то отщепенцев, действовавших на свой страх и риск. Он сразу же отправил послание Малаху, разъясняя ему положение дел. Элгарцев это, естественно, не удовлетворило, и в отместку они закрыли порты – те самые порты, от которых напрямую зависело благосостояние его страны.