Дин Кунц - Чужие

Самолет подрулил к терминалу, остановившись в восьмидесяти футах от него. Четвертым пассажиром, сошедшим по трапу, была доктор Вайс. Даже в объемной, совершенно непривлекательной куртке она казалась миниатюрной и прекрасной. Ветер превратил ее светло-серебристые волосы в трепещущее знамя.

Доминик поспешил ей навстречу, она остановилась и поставила на землю свои сумки. Они стояли, молча глядя друг на друга со странной смесью чувств: удивления, возбуждения, удовольствия и предчувствия. А потом, с порывом, который удивил в равной мере его и ее, бросились друг к другу и обнялись, как хорошие старые друзья, надолго разделенные обстоятельствами. Доминик прижимал Джинджер к себе, та крепко обнимала его, и он чувствовал биение ее сердца так же, как своего.

«Что тут происходит, черт побери?» — недоумевал он.

Но его чувства настолько смешались, что он не мог анализировать происходящее. Несколько секунд он мог только ощущать, но не думать.

Ни один не хотел отпускать другого, а когда они наконец перестали обниматься, то не могли говорить. Джинджер попыталась сказать что-то, но ее голос перехватило от эмоций, а Доминик произнес что-то несвязное. И тогда каждый взял по сумке, и они пошли на парковку.

В машине, когда Доминик включил двигатель и вентилятор погнал теплый воздух, Джинджер спросила:

— И что это было?

Все еще потрясенный, но — удивительно — ничуть не смущенный столь смелым приветствием, Доминик откашлялся.

— По правде говоря, не знаю. Но я думаю, что мы вместе, вы и я, пережили нечто немыслимое, этот опыт создал связь между нами, очень крепкую связь, которую мы толком не осознавали, пока не увидели друг друга.

— Когда я впервые увидела вашу фотографию на суперобложке, я испытала странное чувство, но оно даже отдаленно не напоминало то, что я ощущаю сейчас. Вышла из самолета, увидела вас здесь… мы словно знали друг друга всю жизнь. Нет, не совсем так. Точнее сказать… мы словно знали друг друга гораздо лучше, полнее, чем знали кого-либо другого, разделяли громадную тайну, которую хочет знать весь мир, но которой владеем только мы. Безумные мысли, правда?

Он отрицательно покачал головой:

— Нет. Вовсе нет. Вы облекли в слова то, что чувствовал я… настолько точно, насколько точными могут быть слова.

— Вы уже встречались с другими, — сказала Джинджер. — Вы испытали то же самое, когда знакомились с ними?

— Нет. Ко мне мгновенно приходили… какая-то теплота, сильное чувство общности, но они и рядом не стояли с тем, что я испытал, когда с самолета сошли вы. Мы все прошли через нечто необычное, связавшее наши жизни, наше будущее, но мы с вами определенно пережили что-то еще более странное и сильное. Черт! Много слоев, как у луковицы: одна странность поверх другой.

Так они проговорили с полчаса, сидя в салоне машины на парковке аэропорта. Снаружи подъезжали и уезжали машины, январский ветер колотил по «шевроле», стонал, налегая на окна, но они, занятые друг другом, редко обращали внимание на что-нибудь еще.

Джинджер рассказала о своих фугах, о сеансах гипнотической регрессии с Пабло Джексоном, о методах контроля мозга, известных как блок Азраила. Рассказала об убийстве Пабло, о том, как она сама едва спаслась от смерти.

Джинджер явно не искала ни сочувствия к своим страданиям, ни похвалы за то, как она вела себя в чрезвычайных обстоятельствах, но Доминик с каждой минутой все больше уважал ее и восхищался ею. Ростом всего пять футов и два дюйма, весом в сто фунтов, она казалась не менее представительной, чем вдвое более крупные мужчины.

Доминик рассказал о событиях последних суток, а когда Джинджер выслушала рассказ о его последнем сне и всплывших в нем воспоминаниях, то испытала огромное облегчение. Сновидение Доминика подтверждало теорию Пабло Джексона: ее фуги вызывались не умственным расстройством, а тем, что ассоциировалось с ее заточением в мотеле позапрошлым летом. Черные перчатки, шлем с темным щитком приводили ее в ужас потому, что были напрямую связаны с подавленными воспоминаниями о людях в защитных костюмах — тех, что присматривали за ней, пока ей делали промывку мозгов. Сливное отверстие в больничной раковине вызвало панику, потому что Джинджер, вероятно, была одной из «задержанных», отравленных полковником Фалкерком (кем бы он, черт подери, ни был), а потом у нее вызывали рвоту, чтобы она, как и Доминик, избавилась от яда в желудке. Будучи привязана к кровати в мотеле, она, вероятно, прошла не одно офтальмологическое обследование для определения глубины медикаментозного транса: вот почему офтальмоскоп, увиденный тем вечером в кабинете Джорджа Ханнаби, погрузил ее в такой беспросветный ужас. Доминик наблюдал за тем, как напряжение отпускает Джинджер перед лицом неопровержимого свидетельства: ее отключки — не следствие безумия, а отчаянные, но совершенно рациональные попытки избежать встречи с подавленными воспоминаниями, обращаться к которым ей запретили специалисты по промывке мозгов.

— Но что означают медные пуговицы на пальто человека, который убил Пабло? И на форме полицейского? Почему они привели меня в ужас и вызвали фугу?

— Мы знаем, что военные участвуют в сокрытии случившегося, — сказал Доминик, крутя ручку обогревателя, чтобы повысить температуру: обдуваемые ветром окна излучали холод, — а на их формах есть медные пуговицы, правда не со львами. Скорее всего, там тисненые орлы. Пуговицы на пальто убийцы и на форменной куртке полицейского, вероятно, напоминали пуговицы на мундирах тех, кто держал нас в заточении в этом мотеле.

— Да, но вы сказали, что на них были защитные костюмы, а не мундиры.

— Может быть, они не все время носили защитные костюмы. В какой-то момент они решили, что опасность миновала и костюмы можно снять.

Она кивнула:

— Я уверена, так оно и есть. И тогда остается только одно. Эти каретные фонари за домом на Ньюбери-стрит в день убийства Пабло. Я вам рассказывала о них: кованое железо с зернистыми стеклами янтарного цвета. Лампы мигают, как пламя газовой горелки. Совершенно обычные лампы. Но при виде их я отключилась.

— Основания ламп в номерах «Транквилити» имеют форму фонарей типа «летучая мышь» с маленькими янтарными окошками.

— Черт побери! Значит, причиной каждой моей отключки был предмет, напоминавший о тех днях, когда мне промывали мозги!

Доминик помедлил, потом залез под свитер, вытащил поляроидную фотографию из кармана рубашки, протянул ей.

Джинджер побледнела и задрожала, увидев себя, свои пустые глаза, уставившиеся в камеру.

— Гевалт! — воскликнула она и отвернулась от фотографии.

Доминик дал ей время, чтобы прийти в себя.

Снаружи, в гаснущем грязно-сером свете дня, в молчаливом ожидании застыло около десяти машин, похожих на темных, немых, задумчивых животных. Ветер носил по щебенчатому покрытию мусор, мертвые листья, всевозможную труху.