Орсон Кард - Эндер Виггин [компиляция]

— Я слушаю всех, но повинуюсь только Аллаху.

— В свое время ислам ненавидели и боялись во всем мире, — сказал Питер. — Та эпоха закончилась задолго до нашего рождения, но ваши враги пытаются возродить старые истории.

— В смысле — старые выдумки?

— Судя по тому, что никто не может собственной персоной совершить хадж и остаться в живых, не все истории — ложь. Во имя ислама было создано чудовищное оружие, и во имя ислама с его помощью уничтожили самое священное место на Земле.

— Оно не уничтожено, — возразил Алай. — Оно защищено.

— Там такая радиация, что никто не может выжить в радиусе ста километров. И вам известно, во что превратился Аль-Хаджар-аль-Асвад [80] Черный камень в одной из стен Каабы, объект священного поклонения мусульман. после взрыва.

— Камень сам по себе не является священным, — сказал Алай, — и мусульмане никогда ему не поклонялись. Мы лишь использовали его как знак памяти о священном завете Аллаха Его истинным последователям. Теперь же, когда его молекулы распылены по всей Земле как благословение для праведников и проклятие для нечестивцев, мы, последователи ислама, продолжаем помнить, где он находился и что означал, и обращаемся в ту сторону во время молитвы.

Подобную проповедь он наверняка произносил уже не однажды.

— Мусульмане в те темные времена пострадали больше всех, — сказал Питер. — Но большинство помнят не об этом. Они помнят о бомбах, от которых погибали невинные женщины и дети, и о фанатиках-самоубийцах, ненавидевших любую свободу, кроме свободы подчиняться крайне узкому толкованию шариата. — Заметив, как напрягся Алай, он поспешно добавил: — Я не могу ни о чем судить сам — я не жил в то время. Но в Индии, Китае, Таиланде и Вьетнаме есть люди, которые боятся, что солдаты ислама придут к ним не как освободители, но как завоеватели. Что они станут вести себя как надменные победители. Что халифат никогда не даст свободу тем, кто радостно его встретил и помог одержать верх над китайскими завоевателями.

— Мы не принуждаем к исламу ни один народ, — сказал Алай. — Те, кто заявляет иначе, — лгут. Мы лишь просим их открыть двери проповедникам ислама, чтобы люди могли выбрать сами.

— Прошу прощения, — возразил Питер, — но люди мира видят эту открытую дверь и замечают, что никто сквозь нее не проходит, кроме как в одну сторону. Как только нация выбирает ислам, людям больше не позволяется выбрать что-то иное.

— Надеюсь, я не слышу в твоем голосе эхо Крестовых походов?

«Крестовые походы, — подумал Питер. — Старое пугало». Значит, Алай действительно вступил в ряды сторонников фанатичной риторики.

— Я лишь передаю то, что говорят среди тех, кто желает объединиться в войне против вас, — сказал Питер. — Именно этой войны я надеюсь избежать. То, чего безуспешно пытались достичь террористы прежних времен, — мировая война между исламом и всеми остальными, — возможно, сейчас у самого порога.

— Люди Аллаха не боятся исхода подобной войны, — заявил Алай.

— Я надеюсь избежать самой войны. Уверен, халиф тоже не желает бессмысленного кровопролития.

— Любая смерть во власти Аллаха, — сказал Алай. — Какой смысл всю жизнь бояться смерти, если она приходит к каждому?

— Если вы так относитесь к ужасам войны, — бросил Питер, — то мы зря теряем время.

Он наклонился, собираясь встать, но Петра положила ладонь ему на бедро, удерживая на месте. Впрочем, уходить Питер не собирался.

— Но… — проговорил Алай.

Питер ждал.

— Но Аллах желает от детей своих добровольного послушания, а не страха.

Именно на такой ответ Питер и надеялся.

— Значит, убийства в Индии, резня…

— Никакой резни не было.

— Слухи о резне, — поправился Питер. — Похоже, подтвержденные контрабандными видеозаписями, показаниями свидетелей и аэрофотосъемкой предполагаемых мест массовых убийств. В любом случае я рад, что подобное — не политика халифата.

— Если кто-то убивал невинных, чье единственное преступление в том, что они верили в идолов индуизма и буддизма, — подобный убийца не может быть мусульманином.

— Народу Индии весьма интересно…

— Вряд ли ты можешь говорить от имени какого бы то ни было народа, кроме жителей небольшого комплекса в Рибейран-Прету.

— Как сообщают мои информаторы, народу Индии весьма интересно, намерен ли халиф отречься от убийц и казнить их или просто сделать вид, будто ничего не случилось? Ибо если они не могут верить словам халифа, будто он властен над всем, что делается во имя Аллаха, — они будут защищаться сами.

— Нагромождая камни на дорогах? — спросил Алай. — Мы не китайцы, нас не запугаешь историями о «Великой индийской стене».

— Халиф теперь правит населением, среди которого намного больше немусульман, чем мусульман, — сказал Питер.

— Пока — да, — ответил Алай.

— Вопрос в том, увеличится численность мусульман благодаря проповедям или благодаря убийствам и подавлению неверных?

Впервые за все время Алай повернулся к ним. Но он смотрел не на Питера — взгляд его был устремлен на Петру.

— Ты ведь меня знаешь? — задал он вопрос.

Питер благоразумно промолчал. Слова его сделали свое дело, и теперь наступила очередь Петры — для чего он и взял ее с собой.

— Да, — ответила та.

— Тогда скажи ему.

— Нет.

Алай уязвленно молчал.

— Мне неизвестно, принадлежит голос, который я слышу в этом саду, Алаю или людям, которые посадили его на трон и решают, кто может с ним говорить, а кто нет.

— Это голос халифа.

— Я читала историю, — сказала Петра, — как и ты. Султаны и халифы редко представляли собой большее, нежели священные фигуры, если позволяли своим слугам держать себя взаперти. Выходи в мир, Алай, и сам увидишь кровавые дела, творящиеся от твоего имени.

Послышались громкие шаги, и из укрытия вышли солдаты. Мгновение спустя грубые руки схватили Петру и поволокли ее прочь. Питер даже пальцем не пошевелил, чтобы вмешаться. Он лишь смотрел прямо на халифа, молчаливо требуя показать, кто в этом доме хозяин.

— Отставить, — негромко, но отчетливо произнес Алай.

— Ни одна женщина не вправе так разговаривать с халифом! — крикнул кто-то за спиной у Питера.

Он не стал оборачиваться — достаточно было, что тот говорил на общем языке, а не на арабском, и акцент его свидетельствовал о превосходном образовании.

— Отпустите ее, — приказал Алай, не обращая внимания на кричавшего.

Солдаты немедленно отпустили Петру, которая сразу же вернулась к Питеру и села рядом. Он тоже сел. Теперь оба стали зрителями.

К Алаю подошел только что кричавший незнакомец, облаченный в развевающиеся одежды шейха.

— Она посмела приказывать халифу! Это вызов! Ей следует вырвать язык!