Марк Форейтор - Эллегия

— Как тебя зовут?

— Дикмер.

— А я Кетран.

Я пригляделся к нему. Прямые черты, темно-русые волосы и глаза цвета поблекшей лазури. Аль-тайонец. Как и я. Во мне взыграло любопытство.

— У тебя таринское имя?

— Кирийское.

— Но ты не кириец.

Он промолчал, но в глазах его был ответ. Кириец. Не телом, но душой. Мы никогда больше не говорили об этом, эта тема была закрыта в тот самый миг единения и полноты, под звон монет и пустых кружек, пьяный гам и недовольное бурчание трактирщика, ворчащего о том, что надо бы повесить новую подкову. Мы не видели этого. Мы не слышали. Мы только чувствовали какую-то связь, зарождающуюся, трепещущую, тянущуюся, чтобы сплестись воедино. Это было внове, но и было знакомо. Будто спадали шоры, мешавшие нам увидеть друг друга, а значит, и разглядеть всю полноту мира. Окружающее не волновало нас сейчас, главное, мы снова были вместе. Два маленьких мальчика, сидящих на пыльной дороге у порога деревенского трактира. Большой широкой дороге, ведущей в новую жизнь. Говорят, так рождается настоящая дружба. Мы верили, что эта дорога будет длинной.

2…Я ПОГРУЖАЮСЬ В ЗАБЫТЬЕ…

Отныне мы не знали, что такое одиночество. И скучать нам тоже не приходилось. Находились тысячи дел, которыми можно было заняться. Помочь Драчуну вычистить лошадей. Стащить с кухни ароматные сладкие булочки, такие пышные и легкие, что казалось, будто они пеклись из воздуха. Увернуться от визжащей поварихи, пытавшейся совершить акт возмездия при помощи мокрого полотенца. Отмыть полы от липкой каши и выкинуть острые осколки глиняного горшка, нечаянно опрокинутого при попытке к бегству. Собрать травы для матери. Передать отцу известия от торговца. Просто жить и дышать, впитывая каждой клеточкой тела пьянящий воздух свободы, ощущать, что ты кому-то нужен и кем-то любим. Это было незабываемое время. Я никогда не был так счастлив, как тогда.

Аль-Тайон, наша земля, край лесов, равнин, зеленых холмов и гор, тоже дышал свободой. Чистой, упоенной и девственной. Мягкой и исполненной покоя. Белое Золото, сердце моего дома, подчинялось ей. Все было пропитано странной тишиной, не тревожной, но дающей ощущение защищенности. Ничто не угрожало нашему миру, а значит, ничто не угрожало и нам. Мы громко смеялись, разрывая благословенный покой тишины, и носились по полям, будоража стада белоснежных овец. Пастухи никогда не кричали на нас. Хохоча, мы вгрызались в мягкую стену спин, и блеющее тепло окружало нас. Они не пугались, лишь отступали на шаг, чтобы вновь склонить головы к изумрудной траве. Овцы Аль-Тайона были умны. Умны и послушны, как собаки. Они были настоящим сокровищем родного края. Наша гордость. Наше богатство. Наше белое золото.

Нарезвившись, мы спускались к изгибу реки и отдыхали в высокой траве на берегу, наблюдая, как играет и плещется рыба на мелководье, сверкая на солнце медью и серебром. Мы говорили о пустяках, о жизни, о том, кем хотели бы стать. Мы смотрели на склоняющиеся к воде ветви деревьев и мечтали, слыша в отдалении эхо ударов металла о металл. Работал кузнец. Мы не слышали звона мечей и не знали звука войны. Мы были спокойны. Счастливы. Это был мой рай, и я не знал другого рая. Не хотел знать. Да, это было лучшее время. Не только для меня, но и для всех нас.

3…КАК В ПЛОТЬ ДУША МОЯ ОДЕТА…

Дни летели незаметно. Вот мне уже восемь. Пришли первые победы и поражения. Одна из моих сестер поскользнулась на масле, заботливо размазанном по полу специально для Драчуна. Я сам вправлял ей сустав. Отец устроил мне взбучку, и несколько дней я провел в его гончарной мастерской. Это было худшим из наказаний, самой изощренной пыткой, какую только можно придумать. Я сидел и изнывал от скуки, изредка вставая, чтобы чем-то помочь ему. Наконец отец сжалился. Он давно уже понял, что глина меня совершенно не интересует.

Был случай, когда я впервые в жизни по-настоящему испугался. Драчун занимался выездкой молодого жеребца. Изловчившись, тот сбросил его и чуть не затоптал. Я закричал и, возможно, именно мой крик стал решающим блоком на фатальном повороте. Животное дернулось, и копыта прошлись по левой руке. Драчун выжил, но навсегда остался человеком с искалеченной рукой. Эту потерю он воспринял внешне спокойно, но мало кто знал, каких усилий ему это стоило. Каждый раз, сталкиваясь с ним, я вспоминал тот несчастный случай, и парень, видя это в моих глазах, отступал. Он сделался замкнутым и нелюдимым. Вечно побитый, весь в синяках и шишках, всегда готовый ринуться в бой из-за малейшего пустого слова, он производил на меня куда меньшее впечатление, чем теперь, ушедший в себя, постоянно раздраженный и огрызающийся по любому поводу. Он внушал мне ужас, потому что я знал. Я видел, что он сломлен. Калеке трудно найти свое место в жизни. Драчун понимал это, и все понимали. Никто не жалел его — он не терпел жалости, как не терпел и сочувствия. С каждым днем он отгораживался от нас все более непроницаемой стеной холодности и гнева. Именно тогда я начал бояться. Бояться, что когда-нибудь стану таким же, как он. Размышляя над этим, я все больше склонялся к выводу, что, окажись в подобной ситуации, я предпочел бы смерть увечью. Смерть… И все во мне холодело при мысли об этом. Тогда я еще не до конца понимал, что такое истинная смерть.

4…МНЕ ТАК ЖЕ ЛУЧШЕ БЕЗ НЕЕ…

Я понял это в десять лет. Стояли жестокие морозы, непривычные для нашего теплого края. Снег ровным пластом покрывал землю, сверкая и искрясь на солнце ярче любых алмазов. Я сидел за столом, доедая завтрак, состоящий из каши и хлеба. Отец и брат уже ушли в мастерскую, и я беззаботно болтал ногами, чувствуя себя в обществе оставшихся женщин настоящим мужчиной. Мать сидела в углу у очага, отбирая травы для отвара. Две моих сестры, еще слишком юных, чтобы выйти замуж, тихо шушукались у противоположной стены. Я всегда удивлялся, как они могли одновременно шить и столько работать языками. Я уже дожевывал остатки хлеба, когда рядом с домом раздался крик. Горе и отчаяние, звеневшие в нем, потрясли меня. Ложка выпала из моих рук. Анэлли. Что могло причинить ей столько боли? Я взглянул на окаменевшее лицо матери, и мне потребовалась лишь секунда, чтобы понять. Дверь распахнулась, впуская холод и ветер. Самая старшая из моих сестер, уже замужняя женщина, стояла на пороге. На ее непокрытых волосах оседали и медленно таяли снежинки. Сгорбленные плечи выдавали, как тяжек был ее груз. Вельд. Мой племянник, которому едва исполнилось четыре года. Его бледное застывшее лицо еще долго снилось мне в кошмарных снах. Он приходил и звал меня, стоя у кровати, источающий запах страха, боли и смерти. Я просыпался в поту, судорожно дыша. Но все это было потом. Сейчас я видел только горе, подобравшееся настолько близко, насколько это вообще возможно. Моя мать не произнесла ни слова. Глядя в пустоту остекленевшими глазами, она выплеснула горячий отвар в огонь. Теперь он был уже не нужен.