Альберт Кинросс - Остров ужаса

Он не послушался, и вновь я воззвал:

— Слезай вниз, Томас Сноуд!

Однако же он не отозвался; и вот он положил руку на выступающую грудь, стоя на бронзовых коленях, а затем, когда он потянулся к шее, на коей искрились драгоценности, огромные бронзовые руки сомкнулись — о да, сомкнулись, готов поклясться, — и быстро и крепко обхватили Томаса Сноуда, да так, что его голова и туловище полетели в одну сторону, а живот и ноги в другую, и прямо к моим ногам; и я стал креститься, упав на колени, и увидал, как руки этого проклятого истукана снова разошлись в стороны, распростертые и пустые, как и прежде, а Томас Сноуд лежал у моих ног, разорванный пополам, и тогда я понял значение тех сломанных скелетов, расчлененных посредине, и принялся грозить кулаком нечестивому идолу, но руки его оставались распростертыми и недвижными, а большие прозрачные бриллианты издевательски сверкали на утреннем солнце.

Несколько минут я простоял на коленях, охваченный страхом, весь дрожа и гадая, в какой дьявольский край меня занесло, и тут, стоя на коленях, почувствовал, как что-то мягкое и одновременно плотное нежно прикоснулось к моему бедру, и в то же время услыхал низкий звук, подобный тому, какой издает довольный кот. Я глянул и увидал, что ко мне ласкается черный кот с корабля, тот самый, что изведал человеческой плоти и жил ранее у ведьмы. Был он до крайности дружелюбен и морда его выражала доверчивость; однако же, несмотря на это, я поспешно поднялся, вспомнив о теле бедного Томаса Сноуда, что лежало бездыханным и расчлененным надвое, и показалось мне, что я вовремя вскочил, ибо нужно было похоронить его во избежание греха. Я поискал вокруг и нашел камень, широкий и плоский, как лопата, и принялся рыть яму в мягком песке, и в десять часов того дня, судя по солнцу, я похоронил Томаса Сноуда, то бишь все бренные останки бравого морехода. И когда песок толстым слоем сомкнулся над ним, я не позабыл прочитать молитву и снова воззвал: «Отче наш, иже если на небесех», ибо то была единственная молитва, каковую я мог произнести без помощи книги или священника. Я остался один, и когда слово «аминь» слетело с моих губ, чувство неизмеримого одиночества и заброшенности объяло меня со всей силой, и на сердце у меня было тяжело, и слезы жалости к себе навернулись на оба моих глаза. Я едва не зарыдал и лежал, беспомощный и лишенный всякой надежды, покуда с немалым усилием не сказал себе: «Сайлас Фордред, ты мужчина, так будь же мужчиной». Это я повторил трижды, ощущая, как с каждым повтором ко мне возвращаются силы, и туман перед моими глазами рассеялся, хотя слезы медленно стекали по обе стороны носа и падали вниз на жаждущий песок. Я снова ясно видел все вокруг, и черный кот был передо мной и жалостливо заглядывал мне в лицо, точно желал разделить тяжкую ношу моей печали. Я бережно усадил его себе на колени, и так мы сидели, одинокие и заброшенные на этом пустынном берегу, и размышляли о том, что еще уготовила нам эта ужасная земля бронзового идола.

На следующее утро мы с котом устроили совет — предыдущую ночь мы спали вместе, ибо каждый из нас нуждался в товарище.

— Черный ведьминский кот, — сказал я после того, как долго, пристально и с раздумьем глядел на него, — ты ведаешь колдовство и потому веди, я же последую за тобой, — и, произнеся это, я легко прикоснулся к голове зверя, и он посмотрел мне в глаза без страха, как друг. После чего, подняв хвост и расправив влево и вправо усы, он направился прочь от моря; я следовал за ним, и два дня и одну ночь мы путешествовали по густым лесам, что перемежались тут и там плодородными равнинами, могущими служить такими же прекрасными пастбищами, как низины вкруг города Ромни.

На второй день наших странствий, ближе к вечернему часу, мы вышли к холму, на вершине коего стоял красивый замок, каковой, ничуть не будучи древним или разрушенным, тем не менее выглядел заброшенным и позабытым, поскольку весь порос мхами, сорными травами и вьющимися растениями; все те растения буйно процветают в южных землях и за год успевают вырасти настолько, что в нашей стране на это потребовалось бы десять лет.

— Черный кот, — сказал я, — давай войдем.

Мы вместе взобрались по склону холма к красивым арочным воротам из прочного дерева, украшенным кованым железным орнаментом. Эти ворота в замковой стене вели к круглой башне, подобную какой я видал в детстве в Виндзоре, в замке короля Гарри [10] … короля Гарри — Генриха VIII (1491–1547). , у коего было шесть жен. Вокруг царила мертвая тишина, и из самого замка не доносилось ни звука. Я удивленно смотрел вверх, на буйно разросшиеся вьюны и сорняки, на окна, покрытые толстым слоем пыли и сажи, и на каменную кладку, пострадавшую от непогоды, и на окружавший замок сад, где не произрастали ни плоды, ни цветы, лишь бесполезные деревья и обычная трава, точно в лесах, каковые мы пересекли по пути сюда.

Теряясь в догадках по поводу того, кто мог обитать в сем заброшенном дворце, я огляделся вокруг в поисках входа. На воротах висел большой бронзовый дверной молоток в форме раскрытой ладони, будто протянутой в приветствии. Он висел на петле, и суставы пальцев были сделаны большими и тяжелыми, так что удар прозвучал бы очень громко. Я протянул было руку к молотку, намереваясь поднять его и ударить в ворота, однако же вспомнил о бедном Томасе Сноуде и о постигшей его судьбе.

— Черный кот, — сказал я, — тут потребна стратегия и потребна хитрость; не владей я этими искусствами, разве я, Сайлас Фордред, был бы шкипером?

И, сказав так, я расстегнул свой ремень из доброй кожи, что обошелся мне в гроут [11] …гроут — в описываемое время серебряная монета в 4 пенса. и пенни на ярмарке в Кентербери, обмотал его вокруг бронзовой ладони, приподнял молоток — и, о диво, бронзовые пальцы сжали ремень и сомкнулись на нем, что твоя львиная пасть, совсем как руки идола вкруг бедного Томаса Сноуда. Я громко рассмеялся при виде этого зрелища, и кот рассмеялся тоже, ибо я сумел уберечься от жестокого устройства и перехитрить какого-то необычайного и злобного колдуна. Я высоко воздел руку, держась за ремень, а затем разжал хватку, и бронзовый кулак с грохотом ударил в ворота; в тот же миг они широко распахнулись изнутри без всякой человеческой помощи. В угасающем свете дня я увидел просторный зал с выложенным мозаичными плитами полом; на полулежали богатые ковры и звериные шкуры, на стенах висели гобелены и скрещивались редкостные копья, баклеры [12] … баклеры — Баклер — маленький (до 45 см в диаметре), т. наз. «кулачный» щит; широко использовался в Европе в XII–XVI вв. и мечи. Здесь и там располагались низкие кушетки, казавшиеся мягкими и манящими — радостное зрелище для глаз и услада для тела человека, многие месяцы не отдыхавшего в уюте и праздности. Солнце быстро садилось — темнота в тех краях наступает стремительно — и потому я подумал, что было бы неразумно входить в замок в столь поздний час, и решил провести ту ночь на склоне холма, сочтя, что отдых там будет безопасней, нежели в большом зале.