Песах Амнуэль - Приговорённые к высшей мере
- Название:Приговорённые к высшей мере
- Автор:
- Жанр:
- Издательство:Маариф
- Год:1990
- Город:Баку
- ISBN:5-556-00027-1
- Рейтинг:
- Избранное:Добавить в избранное
-
Отзывы:
-
Ваша оценка:
Песах Амнуэль - Приговорённые к высшей мере краткое содержание
Приговорённые к высшей мере - читать онлайн бесплатно полную версию (весь текст целиком)
Интервал:
Закладка:
И это тоже было законом Мира? Неужели каждый человек в своем многомерии непременно то и дело «всплывает» на поверхность обычного пространства-времени? Неужели человек подобен спруту, щупальца которого то тут, то там, то тогда, то потом возникают в трехмерии, соединяя в единое существо то, что единым в обычном представлении быть не может? Может быть, верования индусов в переселения душ — игра в непонятную истину, и не в переселениях суть, а просто в осознании себя в нескольких временах?
Мне оставалось одно — смотреть (чем? как я — воздух — воспринимал свет и звук?).
Без стука вошли двое — огромные, под притолоку, в широких штанах, заправленных в сапоги. Рубахи навыпуск (немодные. Когда — немодные?). Почему я не ощущаю времени (не научился? не умею?)?
— Ну что? — нетерпеливо спросил хозяин.
— Порядок, — отозвался один из вошедших и опустился на широкую скамью у стола. Второй отошел к узкому запыленному окну и поглядел на улицу. — Тягло своих собрал и пошел, значит. А жиды-то слышь, детенышей по дворам собирают. Слух, значит, уже прошел. Так что порядок, Петр Саввич.
— Ну и хорошо, — усмехнулся Петр Саввич. — Вот что скажу я вам, ребята. — Вам мараться незачем, не надо, что-бы вас видели там. Особенно тебя, Косой, — обратился он к сидящему.
— Ребе сейчас пристукнули, как мы шли сюда, — сказал Косой, дернув головой, — воспоминание было не из приятных. Петр Саввич остановил его жестом.
— Не надо, — сказал он. — Не люблю крови. Это их заботы, — он махнул рукой в сторону окна. — Они там кричат «бей жидов, спасай Россию» и думают, что побив или прибив десяток-другой, изменят что-то в этой своей жизни. Не изменят. Это племя иродово, как хамелеоны, приучилось за тыщи лет. Хвост долой, окрас поменять — и вот они опять в своих лавках живые и опять пьют соки и кровь из народа, среди которого живут. Про бактерии слыхали? Они — как бактерии. Внутри тела и духа народа. И от того, что сто или тыщу бактерий изведешь — не выздоровеешь. Изводить заразу нужно всю, вакциной — тоже не слыхали?
— Травить, что ли? — поинтересовался Косой.
— В веке пятнадцатом, — продолжал Петр Саввич, все больше возбуждая себя и все меньше обращая внимание на своих гостей, — французские католики в одну прекрасную ночь святого Варфоломея единым ударом вырезали всех гугенотов, и ночь та вошла в историю. А мы тут цацкаемся и давим блох на теле, когда их травить надо. Дымом.
Есть такая наука — химия, и она может все, потому что на мельчайшие невидимые вещества действовать способна. На кровь. И вот, что я скажу. Год или два и найдутся такие вещества, что на кровь иудейскую будут действовать подобно смертельному яду, а на русскую — как целебный бальзам. Ибо крови наши — разные. Как крови хохла, или великоросса, или цыгана-вора — все разное, глазом неотличимое. Вот как. И, то что для исконно русского — вода живая, то для хохла — погибель. Когда такое вещество получить удастся, тогда и покончено будет со всякой заразой на Руси.
Шестерки сидели пришибленные, слов таких они прежде не слышали, да и Петр Саввич, ученый человек, примкнувший к Союзу Михаила Архангела, прежде не вел подобных речей, не принято это было — ученостью своей перед простолюдинами кичиться. Пробрало вот, не сдержался.
Шестерки верили. Я следил за разговором со стеснением в мыслях и неожиданно опять увидал слабо мерцающий шпур — связь мою и Патриота, — и шнур уходил в иное измерение, терялся и нужно было следовать за ним, но я ощущал беспокойство, что-то я должен был сделать здесь, не только о себе думать, но что мог сделать воздух, пли предмет неодушевленный, каким я был сейчас?
Уйти. Что я мог здесь?
Я был комнатой и знал свои слабые места. Прогнившая половица, надломленная балка потолка, плохо склеенные худой замазкой кирпичи чуть ниже подоконника, ножка комода, слишком близко стоящая к слабой половице, и — усилие, я ведь мог его совершить. И половица с хрустом проломилась, комод качнулся и задел в падении стол, и покосившись, ударил углом в стену, кирпичи вышибло, и стена, лишившись опоры, начала заваливаться, а я с холодной расчетливостью знал, что химику больше не жить, а шестерки отделаются ушибами и переломами, но и в меня вошла их боль, я рванулся, хватаясь за угасающий шнур — ближе к Патриоту.
И вынырнул — в себя.
Я стоял на автобусной остановке, ближайшей к дому, где я иногда сажусь на двадцать седьмой, чтобы ехать на работу.
На часах девять сорок одна. Я чувствовал торжество Патриота, его уверенность: ну давай, шебуршись, фора твоя кончается. И ведь действительно кончалась, а я делал пока лишь то, что должен был сделать много лет назад, когда впервые понял многомерие Мира и всех существ в нем. Если бы я решился тогда, не пришлось бы сейчас главные законы Мира исследовать на своей шкуре со скоростью и чистотой эксперимента, неприемлемой в научном анализе.
Любое мое движение в любом из моих измерений вызывает движение во всех прочих моих измерениях — это закон? Я не должен был вставать со скамейки в сквере и не должен был вмешиваться в ход событий там, в прошлом (какой это был год: тысяча девятьсот шестой, кажется?). Но я вмешался — там, я убил человека — там. А здесь? Почему я не попал под машину, переходя улицу? Действовал ли я подобно сомнамбуле или в полном — для окружающих — сознании?
Мне нужно хотя бы несколько минут — обдумать. Девять сорок три.
Я вернулся на ту же скамейку в сквере, сел, облокотился, расставив локти, закрыл глаза. Спокойно.
В обычном четырехмерии я Лесницкий Леонид Вениаминович, сорок четвертого года рождения, из служащих, еврей, имею кое-какие способности, которые принято называть экстрасенсорными. И гораздо большие, по-моему, способности к физическим наукам. Школьный мой учитель физики Филипп Степанович говорил, что во мне есть искра, а должен гореть огонь, и его нужно раздуть. В Москву поступать не поехал потому, что не пустили родители, не было у них таких денег. Отец — инженер, мать — счетовод, откуда деньги? Поступил у себя в городе, было здесь скучно, по-школярски занудно.
Что оставалось? Работать самому. Работал. Сформулировал первый закон многомерного Мира: «все материальное многомерно, в том числе — человек, который физически существует во множестве измерений, осознавая лишь четыре из них».
Помню, как я смеялся, выведя теорему призраков. Работал я тогда в НИИ коррозии, замечательно работал, то есть — как все. Неудивительно, что металл у нас ржавеет. Лично у меня машинное время уходило, в основном, на расчеты многомерии (один из программистов, помню, занимался в свои часы распечаткой «Гадких лебедей» Стругацких и продавал их потом по червонцу). Машина-дура выдала про призраков и успокоилась, а я был на седьмом небе. Результат! Первый, за шесть лет возни. Призраки, привидения — физическая реальность, следствие сбросов в четырехмерие многомерных теней. То есть — по сути — людей, которые прекратили существовать как единое целое в некоторых измерениях, оставшись в других. Это выглядело нелепым. Все равно, что сказать: в длину и ширину человек умер, а в высоту — еще нет. Мне потому и стало смешно, я представил эту ситуацию, которую не взялся бы описать на бумаге.
Читать дальшеИнтервал:
Закладка: