Питер Уоттс - Рифтеры

Она никогда не делала ему прямых предложений – при всей своей порывистости, Элис так же сомневалась в себе, как и он, – но кое‑что можно было заметить: добродушное вмешательство в любые его отношения с женщинами, бесконечные социальные увертюры, про­звище Кайфолом – данное якобы за домоседство, а ско­рее – за неспособность приносить удовольствие. Все это теперь бросалось в глаза. Свобода от вины, свобода от стыда дала ему идеально острое зрение.

«Такие дела. Я рискнула, а дальше все в твоих руках. Впрочем, если сдашь меня, знай: это твое решение. Как бы ты его ни рационализировал, какую‑нибудь тупую длинноцепочечную молекулу ты винить больше не смо­жешь. Все ты, все – твоя свободная воля».

Он ее не сдал. Должно быть, причина крылась в не­коем неустойчивом равновесии конфликтующих молекул: те, что принуждали к предательству, ослабели, а те, что выступали за верность друзьям, еще не выступили на пер­вый план. Задним числом он считал это большой удачей.

«Потому воспользуйся своей свободой и подумай обо всем, что ты сделал и почему, а потом спроси себя, дей­ствительно ли у тебя нет никаких моральных ориентиров. Неужели ты не смог бы принять всех этих жестких реше­ний, не отдавая себя в рабство кучке деспотов? Я думаю, смог бы, Ахилл. Ты порядочный человек, и тебе не нужны их кнуты и пряники. Я в это верю. И ставлю на это все».

Он взглянул на часы.

«Ты знаешь, где меня искать. Знаешь, какие у тебя варианты. Можешь присоединиться ко мне или вонзить нож в спину. Выбор за тобой».

Он встал и подошел к окну. Затемнил стекла.

«С любовью, Элис».

В дверь позвонили.

Все в ней было уязвимо. Она смотрела на него снизу верх – с надеждой, с робостью в миндалевидных глазах. Уголок рта оттянулся в нерешительной, почти горестной улыбке.

Дежарден шагнул в сторону, спокойно, глубоко вдох­нул, когда она прошла мимо. От нее пахло невинностью и цветами, но в этой смеси были молекулы, действующие под порогом сознания. Она была не глупа и знала, что он не глуп. Должна была понимать, что он припишет свое возбуждение феромонам, которые она в его присутствии не применяла много лет.

Значит, надеется.

Он сделал все возможное, чтобы укрепить в ней на­дежду, не выдав себя.

В последние дни Ахилл вел себя так, словно посте­пенно оттаивает, чуть ли не против собственной воли. Он стоял рядом с ней, когда Кларк и Лабин растворились в уличном потоке, устремившись навстречу своей револю­ции. Он позволил себе задеть Элис локтем и продлить прикосновение. Через несколько мгновений этого слу­чайного контакта она медленно подняла на него глаза, и он наградил ее пожатием плеч и улыбкой.

Он всегда считал ее другом – пока она не предала. Ей всегда хотелось большего. От такой смеси теряешь голову. Дежарден легко сумел обезоружить ее, поманив шансом на примирение.

Сейчас она прошла мимо, приблизившись к нему больше, чем было нужным, и хвостик волос на затылке мягко качнулся над шеей. Мандельброт вышла в прихо­жую и обвилась вокруг ее щиколоток меховым боа. Элис нагнулась почесать кошку за ухом. Мандельброт замерла, раздумывая, не разыграть ли недотрогу, но решила не ва­лять дурака и замурлыкала.

Дежарден кивнул на блюдце с таблетками дури на кофейном столике. Элис поджала губы:

– Это не опасно?

Химия организма старших правонарушителей могла очень неприятно взаимодействовать с самыми безобид­ными релаксантами, а Джовелланос совсем недавно об­завелась этой химией.

– Думаю, после того, что ты натворила, тебе уже ни­чего не страшно, – проговорил Дежарден.

Она понурилась. В горле у Дежардена застряла кроха раскаяния. Он сглотнул, радуясь этому чувству.

– Главное, не мешай их с аксотропами, – добавил он немного мягче.

– Спасибо.

Она приняла наркотик как оливковую ветвь, заброси­ла в рот вишнево‑красный шарик. Видно было, как она собирается с духом.

– Я боялась, что ты никогда больше не захочешь со мной разговаривать, – тихо проговорила она.

– И ты это заслужила. – Он оставил фразу висеть в воздухе между ними. И представил, как наматывает на кулак ее вороной хвостик. Как поднимает за волосы, чувствует, как ее ноги дергаются в воздухе...

«Нет, остановись».

– Но я, наверно, понимаю, почему ты так поступи­ла, – сказал он наконец, позволяя ей перевести дыхание.

– Правда?

– Думаю, что понимаю. Ты очень самоуверенна, – он вздохнул, – и очень веришь в меня. Иначе бы этого не сделала. Думаю, это чего‑то стоит.

Казалась, она не дышала с самого появления, и только теперь выдохнула, услышав приговор: условное освобож­дение.

«Купилась, – подумал Дежарден. – Решила, что на­дежда есть».

А другая мысль, подавленная, но упрямая, твердила: «Разве она не права?»

Он погладил ее ладонью по щеке, уловил тихий ко­роткий вздох, вызванный прикосновением. И сморгнул мелькнувший образ: удар с плеча по этому милому, до­верчивому лицу.

– Ты веришь в меня куда больше, чем я сам, Элис. Не знаю, насколько это оправданно.

– Они украли у тебя свободу выбора. Я просто ее вернула.

– Ты украла у меня совесть. Как мне теперь выби­рать?

– Умом, Кайфолом. Блестящим, прекрасным разу­мом. Не какими‑то инстинктивными примитивными эмоциями, от которых в последнюю пару миллионов лет больше вреда, чем добра.

Дежарден опустился на диван, в животе у него вне­запно засосало.

– Я надеялся, что это побочный эффект, – тихо ска­зал он.

Она присела рядом.

– Ты о чем?

– Сама знаешь. – Дежарден покачал головой. – Люди никогда ничего не продумывают до конца. Я вроде как надеялся, что вы с дружками просто... не предусмот­рели этого осложнения, понимаешь? Что вы просто хоте­ли отключить Трип, а все эти дела с совестью... ошибка. Непредвиденная. Но как видно – нет.

Она тронула его за колено.

– Почему ты на это надеялся?

– Сам точно не знаю. – Его смешок был похож на лай. – Наверное, я рассуждал так: если вы не знали – то есть сделали что‑то случайно, то это одно, а вот если сознательно взялись изготовить свору психопатов...

– Мы не психопатов делаем, Ахилл. Мы освобождаем людей от совести.

– Какая разница?

– У тебя по‑прежнему есть чувства. Миндалевидное тело работает. Уровень серотонина и дофамина в норме. Ты способен к долгосрочному планированию. Ты не раб своих импульсов. Спартак ничего этого не изменил.

– Это ты так думаешь.

– Ты правда считаешь, что все гады на свете – пси­хически больные?

– Может быть, и нет. Но готов поспорить, что все психи на свете – гады.

– Ты – нет, – сказала она.

И уставилась на него серьезными темными глазами. Он вдыхал ее запах и не мог остановиться. Он хотел ее обнять. Хотел выпотрошить ее, как рыбу, и насадить го­лову на палочку.